— Как жаль, что такой прекрасный сад не принадлежит какому-нибудь художнику! — пробормотал маэстро. Только художник способен оценить всю прелесть этих цветов, этих деревьев, этих звуков…
Карлос улыбнулся. Художники, сказал он, любят в природе только линию и цвет. А чтобы выращивать тюльпаны, поливать гвоздики, оберегать от утренних холодов побеги акации — для этого нужен именно владелец-буржуа, который каждое утро, нахлобучив старую шляпу и вооружившись лейкой, возделывает свой сад, и эти деревья и растения для него — вторая безмолвная семья, за которую он тоже в ответе…
Кружес, слушавший его рассеянно, воскликнул:
— Вот черт! Не забыть бы мне про сладкие пирожки!
Стук колес прервал его: по дороге, со стороны дворца Семи Вздохов, мчалась рысью открытая коляска; Карлос вскочил, уверенный, что это едет «она» и он увидит сейчас ее прекрасные, сверкающие, подобно звездам, глаза. Но мимо проехал какой-то старик с длинной, как у патриарха, бородой, и с ним пожилая англичанка в голубой раздуваемой ветром вуали; на коленях она держала огромный букет цветов. Следом за коляской, в облаке поднятой ею пыли, показался высокий мужчина, одетый в черную пару, в надвинутой на глаза широкополой панаме. Кружес разглядел знакомые романтические усы и закричал:
— Смотри-ка, Аленкар! О! Наш славный Аленкар!
Поэт, пораженный, остановился посреди дороги и распростер навстречу друзьям свои объятия. Спустя мгновенье он, со свойственной ему шумной горячностью, прижал Карлоса к груди, а Кружеса даже расцеловал: ведь он знал его еще ребенком, Кружес для него все равно что сын. Черт возьми! Вот сюрприз так сюрприз — он не радовался бы так, получи он герцогский титул! Какое счастье встретить их здесь! И каким ветром их сюда занесло?
Не ожидая ответа на свой вопрос, Аленкар тут же выложил им все о себе. Он в очередной раз застудил горло, его стало лихорадить, и Мело, добрый Мело, посоветовал ему подышать свежим воздухом. А где еще воздух лучше, чем в Синтре: здесь дышится вольно не только легким, но и сердцу, не так ли, мальчики? Вот он и прибыл сюда вчера омнибусом.
— И где ты остановился, Аленкар? — спросил Карлос.
— Как ты полагаешь: где я могу остановиться, сынок? Разумеется, у моей старушки Лоренс. Бедняжка! Она очень сдала. Но она — мой старый друг и почти сестра… А вы — какого черта? Куда вы направляетесь с этими цветами в петлицах?
— Ко дворцу Семи Вздохов… Маэстро никогда его не видел.
Ну, тогда он тоже вернется с ними туда! У него здесь нет других занятий, кроме как дышать свежим воздухом и предаваться размышлениям. Все утро он бродил вот так, без цели, искал плоды фантазии в зеленой листве деревьев. Но теперь он отправится с ними: его долг оказать эту честь маэстро…
— Ведь все эти места столь дороги мне! Здесь нет ни одного деревца, которое не было бы мне знакомо… Я не хочу мучить вас стихами, но все же напомню вам, строки, сочиненные мною во дворце Семи Вздохов и вдохновленные им…
Здесь видел я зори апрельских дней и звезды в полночный час. И вздохи рвались из груди моей не семь, а тысячу раз!Теперь вы видите, мальчики, что я в самом деле недурно знаю эти места…
Поэт многозначительно вздохнул, и некоторое время они шли молча.
— Скажи мне, Аленкар, — тихо спросил его Карлос, взяв под руку и принуждая остановиться. — Дамазо тоже там, в отеле Лоренс?
Нет, Дамазо там нет, иначе он, Аленкар, его бы непременно встретил. Правда, вчера он сразу же лег, устав с дороги, но нынче утром вместе с ним завтракали только двое юношей-англичан. Кроме них он видел еще прелестную породистую собачку — она лаяла в коридоре…
— А вы где поселились?
— У Нунеса.
Поэт, вновь замедлив шаг, с одобрением посмотрел на Карлоса:
— Как хорошо ты сделал, что привез сюда Кружеса, сынок! Сколько раз я уговаривал его сесть в омнибус и поехать в Синтру хоть на два денька. Но разве его оторвешь от фортепьяно? А ведь именно для музыки, для вдохновения, для того, чтобы понять Моцарта и Шопена, и нужно увидеть всю эту красоту, услышать мелодии в шелесте листвы…
Аленкар понизил голос, указывая на маэстро, который рвался вперед, увлекаемый восторгом: