— У него большой талант, он сочиняет превосходную музыку!.. И мать у него на редкость достойная женщина.
— Взгляните-ка сюда! — закричал Кружес, останавливаясь и поджидая их. — Какой прекрасный уголок!
И Кружес показал им на отрезок дороги, зажатый между старыми, увитыми плющом стенами и затененный раскидистыми деревьями, чьи ветви, тесно переплетясь между собой, образовали живой навес из листвы, сквозь которую, словно сквозь сеть, просачивалось солнце, и на земле дрожали пятна солнечного света; в тенистом безмолвии бежала и пела вода невидимого источника.
— Если ты жаждешь прекрасного, Кружес, — отозвался Аленкар, — тебе нужно подняться в горы. Там — ширь, там — облака, там — величие…
— Нет, эта красота мне больше по душе, — пробормотал Кружес.
Его застенчивой натуре, по-видимому, и впрямь были милее вот такие уединенные уголки с зелеными деревьями и остатками древней, заросшей мхом стены; тенистые, покойные места, где особенно уютно неторопливым раздумьям…
— Впрочем, сынок, — продолжал Аленкар, — в Синтре все божественно. Здесь нет ни одного уголка, который не был бы готовой поэмой. Взгляни вот, какой очаровательный голубой цветочек!
И поэт бережно сорвал цветок.
— Идемте же наконец, — торопил их Карлос, проявляя нетерпение; услыхав от Аленкара о породистой собачке, он теперь был уверен, что «она» остановилась у; Лоренс и он скоро ее увидит.
Они поспешили к дворцу Семи Вздохов, и тут Кружеса постигло разочарование. Он увидел обширный поросший травой двор, в глубине которого небольшой и весьма запущенный, с выбитыми стеклами, дворец гордо возносил над аркой к небесам свой огромный герб. С детства Кружес воображал себе этот дворец стоящим среди живописного хаоса скал, взметнувшихся над долиной, и все это рисовалось ему при свете луны и под звуки гитары… Представший перед ним дворец обманул его ожидания.
— Вся наша жизнь состоит из обманутых ожиданий, — сказал Карлос. — А теперь — вперед!
И он торжественно зашагал через двор, а маэстро, которого не покидало веселье, снова закричал ему вдогонку:
— Вам, разумеется, лучше это знать, сеньор Майа, вы же известный знаток испанок!..
Аленкар, отставший, чтобы закурить папиросу, полюбопытствовал, о каких испанках идет речь. И маэстро рассказал ему о встрече в отеле Нунеса и скандале, учиненном Кончей.
Они шли по одной из боковых аллей, зеленой и тенистой, где царила глубокая, как в монастырской галерее, тишина. Двор выглядел заброшенным, трава здесь росла буйно и вся пестрела сверкавшими на солнце златоцветом и белыми ноготками. Ни один лист на колыхался; сквозь ажурные кроны солнце бросало снопы золотых лучей. Синева неба казалась еще более высокой от сияющего безмолвия; и лишь время от времени среди каштанов раздавалось мерное и сонное кукование.
Дворец, с его покрытой ржавчиной оградой, каменной резьбой, источенной дождями, тяжелым претенциозным гербом, затянутыми паутиной окнами, разрушенной кровлей словно был оставлен умирать медленной смертью в этом зеленом уединении; он словно покончил счеты с жизнью с тех пор, как из нее исчезло изящество треуголок и шпаг, а пышные дамские кринолины перестали касаться этой травы… Кружес описывал Аленкару, какой вид был у Эузебиозиньо, когда тот с чашкой кофе отправился просить прощения у Кончи; поэт в своей широкополой панаме, слушая его, поминутно нагибался, чтобы сорвать очередной цветок.
Пройдя сквозь арку, они увидели Карлоса: он сидел на одной из каменных скамеек и курил, погруженный в свои мысли. Замшелые стены дворца отбрасывали на эту часть террасы глубокую тень; из долины тянуло свежестью и прохладой; где-то внизу слышалось жалобное журчание родника. Аленкар, присев рядом с Карлосом, с отвращением заговорил о поведении Эузебиозиньо. Что за гнусность — притащить этих девок в Синтру! Ни в Синтру, ни в какое другое место… Но уж в Синтру — ни в коем случае! Сам Аленкар, да и все другие, всегда питали благоговение к этим деревьям и их торжественной сени…
— И еще этот Палма, — продолжал поэт, — этот негодяй! Я его знаю, он издает одну жалкую газетенку, и я однажды надавал ему пощечин посреди Розмариновой улицы. Любопытная была история… Я тебе расскажу, Карлос… Он — каналья, каких мало! Я бы ему припомнил кое-что!.. Отвратительный волдырь! Тухлая колбаса!
И Аленкар вскочил, нервно теребя усы, возбужденный воспоминаниями о старой распре; он осыпал Палму грубой бранью: подобные припадки необузданной ярости были несчастьем его неуравновешенной натуры.
Кружес во время этой сцены стоял, опершись на парапет, и не сводил взора с раскинувшейся внизу равнины, заботливо вспаханной и разделенной на светло-зеленые и темно-зеленые квадраты, что делало ее похожей на лоскутную скатерть, которой был накрыт стол в его комнате. Белые ленты дорог, извиваясь, пересекали равнину; тут и там, окруженные купами деревьев, белели фермы; и повсюду на этой богатой водными источниками земле цепочки небольших вязов указывали на прохладный, бегущий в траве ручей, где играли солнечные блики. Вдали море простиралось до самого горизонта, окутанного легкой дымкой синеватого тумана; выпуклая, отливающая лазурью морская гладь сверкала подобно дорогой эмали, а над ней застыл клочок облака, словно забытый там и дремлющий на ярком солнце.