— И школа туда же… И ей я как чирей… Мельница стояла ничья, только крысы в ней скреблись, и никто ей не интересовался, а как замолола, опять со всех сторон на меня налетают, как коршуны. Как мелешь, что мелешь, какой припент… Н-да! Чужое добро — как хворь, всем мешает. Ну а вы какой припент от этого обследования имеете?
— Мы бесплатно… Мы идейные…
И только тут мельник дрогнул. Он обозрел ребят и молвил тихо:
— Идейные, какая беда-то. Опять, стало быть, идейные на селе появились… Несдобровать хорошим хозяевам, опять позорят все, доведут до голода, до нищеты. Нищие да бедные завсегда идейные.
Мельника раскулачили в 1919 году в период комбедов, обобрали все до нитки, но с нэпом он вдруг воскрес. Мельницу надо было пускать (затучнели нивы, появилось жито), а никто не знал ни устройства ее, ни работы. Мельника призвали к делу. Мельница замолола отлично, отстроилась. Но мельник не менял ни виду, ни обычая своего военных лет. Он старался всем показать, что у него никакого доходу нету, что он сам «трудящийся», сам за «коммунию» и за народ. Он показал школьникам конуру, в которой живет. В ней, кроме соломенного тюфяка на деревянном топчане, ничего не было. (Все имущество мельник держал на селе, где семья его жила тихо-смирно, играла под бедняка, не заводила сряды, когда пекли пироги, запирались на засов, ребята ходили в лаптях, обедню посещали украдкой и т. д.) Сам мельник не вылезал из подшитых валенок и летом и зимой и из шубняка с оборванной полой. Забронированный — было его прозвище. На все вопросы Забронированный отвечал охотно, все показывал охотно, но ничего не мог Женька у него обнаружить из «кулацкого хозяйства»: ни имущества, ни денег, ни скарба, ни утвари. Гол как сокол мельник. И ни с какой стороны к нему не подъедешь. Нашел Женька склад хлеба — оказалось, что это накопление работников. Нашел огород и сад в отличном виде — принадлежали родственникам. Была и корова, и две лошади — тоже работников. Женька вернулся в село, зашел в избу к мельнику. В избе было много челяди, но никаких вещей.
— Почему без вещей живете? — спросил Женька. — Даже посуду некуда поставить, под лавкой стоит…
— И, милый! — ответила мельничиха. — Откуда нам взять вещи. Все государству сдали в революцию. Бедняками живем, и довольны. Нынче беднякам легче жить, ему и у властей почет, и налогов не плати, и на сходке он первый глотку дери.
«Не заводят ничего, чтобы второй раз не раскулачили, — подумал Женька, — буржуазия приспособляется…»
Петеркин и на этот раз не растерялся.
— Мимикрия! — сказал он и внес в анкету мельника большие цифры воображаемых доходов.
Зато у других ученических бригад дело шло колесом. Бедняки показывали пустые клети двора, амбары и сараи (если они были), и в анкетах ставь только одни нули. И даже в тех случаях, в которых нули можно было и не ставить (кое-какой скарб, корм и худоба у бедняков иной раз имелись), Петеркин все-таки в графах ставил нуль. Эти нули отвечали его настроению и убеждению, что деревня за время нэпа совершенно расслоилась, вымыла середняка и чрезмерно вырастила кулачество. Так и в брошюрах своих единомышленников, которые он затвердил, то же значилось.
Он подгонял все свои впечатления о деревне (правда, крайне скудные) под эти априорные, взятые с потолка цифры.
Петеркин был доволен, и ученики повеселели. Они шли улицей домой и пели отчаянную песню про сознательного Ваньку:
Вдруг изрядный голыш врезался в толпу учеников и ушиб ногу одного из них. Толпа остановилась. Из-за плетня ребятишки школьного возраста кричали:
— Стрекулисты! Колобродники! Хапуги! Рукосуи! Паразиты! По амбарам опять задумали лазить, крестьянское добро зорить.
— Вы что? Вы что? — закричал Петеркин. — Вас учат чему-нибудь в школе?.. Кулацкие побасенки повторяете… Подкулачники!
— Ах, подкулачники! — завизжали за плетнем, и на обследователей посыпался град камней.
Обследователи были растревожены, тут же подняли на улице палки, голыши, кирпичи и ответили тем же. Завязалась отчаянная перестрелка. Петеркин кричал на ребят, но они до того вошли в раж, что его уже не слушали… рвались к плетню, стали выдергивать из плетня колья… Те — противники — тоже схватились за колья, и через плетень началась драка вручную. Из изб выбегали бабы и мужики. Сперва увещевали буянов, потом сами схватились за колья.
— Бери! Бери! Наступай, робя! — кричали сельчане. — Намнем бока архаровцам, они к нам и дорогу забудут…