— Зря, что против него один задумал.
— Говорил я и другим об этом, да ведь все страх осторожны. Один ссылается на свою беспартийность, другой говорит, что у Ариона в губоно сильная рука, третий ссылается на семейное положение: на руках дети да мать-старушка. Вот и выходит, что мое холостяцкое положение в данном случае пригодилось. Я уже объяснительную записку послал в уком, в губоно, что считаю эту фигуру антипедагогической…
— Как бы чего не вышло, Семен Иваныч. Вот и вспомянешь «человека в футляре». Иной раз и мы на его стезю выходим… У Ариона в губернии и впрямь рука. Я это точно знаю.
— И я знаю. Да не у него рука, а у Людмилы. Но ни одно благородное дело без риска не обходится. Бояться риска — значит, топтаться на месте, киснуть, сидеть в болоте. Жизнь есть движение, а движение есть борьба.
— Все равно он тебя так или иначе достанет. Тут и я, пожалуй, помочь не в силах. А коли дознается о твоих шалостях с его женой, пиши пропало… Он мстительный и ревнивый. Интрижки этой никому не простит.
— Не посмеет думать об интрижке.
— Как это так?
— Очень просто. Людмила Львовна ему не позволит так о себе думать.
— Уж будто бы она им вот так уж верховодит? Послушай, как он на нее рычит.
— Это она ему позволяет рычать. Ей выгодно, пусть все думают, что она его очень боится. А она хитра очень, даже умна.
— История. А зачем же в таком случае она за него замуж вышла?
— А вот об этом надо у нее самой спросить. Ведь не все нам в окружающих ясно. Иной раз живет человек с женой двадцать лет, потом — бац! Расходятся. Не сошлись характерами. Это через двадцать-то лет жизни.
— Это, положим, и у меня такие примеры есть.
— Они у всех на глазах, только не каждый понимает то, что видит.
Волгин сказал ему на прощанье:
— Ты, Сеня, никому не говори больше того, что мне сказал. Мне — ладно, я свой, пойму и прощу… А другие, не разобравшись, занесут тебя в уклонисты. А там попробуй отбояриться… Особенно насчет духовности-то прикуси язычок…
37
Вот подошли и святки, к ним издавна приурочивались и школьные каникулы. Святки — самая разгульная и фривольная неделя зимой, приходилась она на промежуток между двунадесятыми православными праздниками рождеством и крещеньем. Город к этому времени прибрался, приукрасился, приосанился. Почистили хлевы, подмели у домов, перемыли дочиста всю домашнюю утварь. А уж как суетились на базарах, запасаясь на всю неделю харчами, как шили новые наряды, варили кутью из сорочинского пшена, ядреный квас, брагу, мед, пиво — этого не пересказать.
А в школах в ту пору устраивались хитроумные выставки.
Пахарев не устраивал выставки, так как он считал, что они работают на показуху, зря обкрадывая время учителей и учеников. Но сам посмотреть выставку Ленинской школы он пошел.
Выставка была размещена в новом фабричном клубе, такая привилегия не каждой школе выпадала. К выставке этой готовились все полугодие: чертили, рисовали, раскрашивали стенды и плакаты и на уроках и после уроков. Ученикам некогда было погулять или почитать. Но кроме них над оформлением стендов трудились еще художники клуба и кружка самодеятельности.
Чувство оскорбленного самолюбия отвергнутой женщины, которая привыкла к роли непререкаемой провинциальной патронессы, толкало Людмилу Львовну на то, чтобы как можно чувствительнее ранить самолюбие Пахарева взвинчиванием успехов Мастаковой, которую теперь усиленно она взялась опекать. Везде провозглашалась примерная самоотверженность Мастаковой, исключительная ее преданность «передовым принципам трудовой политехнической школы».
Выставка тогда всех в городе поразила своим небывалым великолепием. Все помещения клуба были предельно загружены замысловатыми экспонатами. Даже стены коридора и те были ими увешаны. На столах лежали стопками избранные ученические тетради, чистенькие, в новеньких оберточках, на каждой нарисован серп и молот. При виде этих аккуратненьких тетрадей, каждому могло прийти в голову, что вопли общественности о безграмотности учеников касаются кого угодно, только не школы Мастаковой. Диаграммы со стен во всю мочь кричали о благополучии во всех звеньях школьной жизни. Были залы, сплошь украшенные чертежами машин и формулами по физике и химии, картины эти и чертежи зафиксировали опыты, якобы имевшие места на уроках, а на самом деле срисовывались механически из книг, ибо таких препаратов в школах в ту пору и в помине не бывало. Все об этом знали, но делали вид, что ничего не знают. Уездные руководители были очарованы Мастаковой. Восторгов сочинил фельетон, который заканчивался дифирамбом: