Когда Пахарев пришел на выставку, на помосте показывались живые картины, которые афишировали успехи школы. На улицу вылетали бравурные зовы единственного в городе духового оркестра.
Девочки в белых блузках понесли через сцену огромные плакаты:
«Школа шефствует над колхозом имени Ворошилова!»
«Школа распространила санитарную библиотечку!»
«Школа уничтожила клопов и грязь в хатах!»
«Школа ликвидировала антисанитарию в водоснабжении деревни!»
Благодарный зал встретил и проводил учеников аплодисментами. Восторг родит подражание. Малыши, поднявшись со скамеек, звонкими голосами вызывали на «бис» своих товарищей. Ликование их было неописуемо, они топали ногами и вздымали на уровне сцены частокол молодых рук. О, дети! Расцветающая эпоха им представлялась в виде розового бутона.
Потом Арион Борисыч объявил о премировании. Он премировал учительниц валенками, а Мастакову окладом месячной зарплаты. Для этого случая не было приготовлено речи, он путался, был многословен и неуклюж.
«Он утаил от меня эту процедуру, — подумала Людмила Львовна. — Как он жалок со своими повторениями в речи «стало быть» и произношением слова «лозунги». Даже предзавкома говорил лучше».
Раздражение росло в ней. Только сейчас она догадалась, почему сельские учительницы любят шутливо произносить «лозунги». Стыд обуял ее.
Коко протискался к Людмиле Львовне и, обдавая ее винным перегаром, на ухо ей пропел:
— Ах, барабошка, опять навеселе, — сказала Людмила Львовна. — Где это тебя угораздило? Такой официальный день, а ты…
— Золотенькая моя. — Костя хотел ее обнять, она предотвратила его жест.
— Не смей! Где нализался?
— Только что из «Парижа». Я, Восторгов, Федул Лукич. Этот к нам нахально пришвартовался. Но пусть, мы его здорово обратали. Закуска — это мечта. Свежая семга, стерлядь — во, толщиною в руку, прямо из садка. А тут что? Феерия? Спектакль? — Коко рассмеялся, махнул рукой. — Потемкинские деревни! Эх, Россия-матушка, все смешалось: кони, люди. Мастакова может глаза отводить, пыль пускать… Она Бисмарка со Столыпиным вокруг пальца обведет. Вот баба, ну сила! Учатся у ней не для жизни, а для школы. И все довольны. Семь чертей и одна ведьма!
— Перестань, тебя слышат, болтушка.
— Поди ты к мамочке за пазуху. Знаем мы эти штучки-дрючки. Она для начальства звезду с небушка готова снять. Не понимаю этих людей. Увешала стены, как в балагане, и ни одной верной цифры. Даже я не могу позволить такой низости. Семь чертей и одна ведьма.
— Все дружки твои уже лакают. Сыпь отсюда в буфет. Там тебе и место.
— Там? Бегу сию минуту. Тороплюсь опоздать.
После торжественного собрания и выступления «Синей блузы» народ валом повалил в залы, где были установлены стенды. От стенда к стенду шли Арион, Мастакова, Петеркин, Людмила Львовна, представители райкома, профсоюза, комсода, фабрики, горсовета, промкооперации, комсорги, учкомы. За ними следовали родители учеников, отличники учебы и после всех те, кто интересовался просвещением вообще. Везде мелькал Восторгов с блокнотом в руке, он записывал каждое слово Ариона. Иногда трогал за рукав Людмилу Львовну, что-то спрашивал на ухо, произносил «Ага!» и опять писал. Арион Борисыч делал замечания только жизнерадостные и жизнеутверждающие. Иногда он вдруг останавливался у стенда, и тогда Мастакова громко объясняла:
— Здесь, дорогой Арион Борисыч, данные о политехнизации школы. Мы даем ученикам подготовку в одной или нескольких профессиях по системе Дьюи.
Костя, который уже успел еще «клюнуть», шептал на ухо Людмиле Львовне:
— Загнула, язви тя душу. На заводе были раз, я сам водил, да и туда в самые цехи не пустили. Какой Дьюи? Искали мы его книжку, да не нашли. Король голый, но под широкой юбкой. Купорос — не баба.
— Отойди от меня, — отвечала ему Людмила Львовна, — и не распространяй нелепых слухов, а то натравлю мужа. И пойми, дурачок, что сказал Соломон, мудрейший из евреев: «Управлять своим языком куда труднее, чем брать города».
— Молчу, молчу. О, ты моя святыня! О, моя Офелия. Живу в легких складках твоего платья, в завитках твоих волос!
— И еще в пьяном угаре и блевотине…
— Трудовой школа названа у нас не случайно, — продолжала зычно Мастакова, то поворачиваясь к публике, то к Ариону. — Трудовая школа не досужий плод праздной фантазии, как думают обыватели, она вызвана к жизни ходом экономического развития страны. Мы поняли, что нужного нам рабочего школьная учеба не выкует без работы на заводе.