— Я не согласен с нею в принципе.
— Как? Как? Как? — раздалось со всех сторон.
— Ее принцип: не делай ничего, что не предписано сверху, из уоно. Этот принцип гибелен для любого вида труда. Он парализует инициативу, омертвляет труд, который должен быть творчеством… а людей превращает в автоматы.
— Это аксиома, — послышалось среди учителей.
— Об этом, положим, надо еще запросить губоно. Обсудить.
Раздались смешки. Пахарев ответил:
— Аксиому не обсуждают, ее надлежит заучивать…
Многие улыбнулись Пахареву.
— Умен ты очень, — огрызнулся Арион. — Все хочешь по-своему… И обязательно высказать свое мнение раньше вышестоящих. Вот это хаос и есть.
— Если не выслушаешь противоположных мнений, то и выбирать не из чего самолучшее.
Тут послышались хлопки. Арион счел обсуждение это «гнилым либерализмом» и махнул рукой, что означало конец беседе.
И тут все разом и шумно заговорили, точно не говорили век, зашептались, зашаркали валенками. Молодые учительницы, вчера только покинувшие парты педтехникумов, сгрудились у дверей и заговорили о нем намеренно громко, в выражениях, исполненных живейшего восторга. Любопытство их достигало высшего предела, когда он, проходя сквозь строй их взглядов, покраснел и смущенно опустил глаза.
38
На другой день в том же клубе состоялся бал-маскарад. Вся подготовка и осуществление его, разумеется, лежали на Людмиле Львовне. Она была, так сказать, и вдохновительницей, и приводным ремнем этого затейливого и необычного для тех лет мероприятия. Так как маскарадов в нашем городе никогда не бывало и о них знали разве только понаслышке, по кино или по книгам, то всех это очень занимало, порождало массу слухов, и в особенности среди молодежи. Город прямо с ума сходил от этой новинки. Квартиры Людмилы Львовны, Шереметьевой, Каншиной превратились в особого рода «ассамблеи», или, вернее, в ателье мод, там получали инструкции по маскарадным моделям одежд и уборов, по эстетике поведения, по этикету. В каждом доме что-нибудь шили, обсуждали наряды, предавались мечтам, как бы чем-нибудь отличиться.
Само слово «маскарад» навевало какую-то знойную тайну, манило притягательной запретностью. Поэтому все хотели воочию убедиться, что же это такое. К сожалению, не всех желающих клуб мог вместить. Безбилетные толкались у ворот и у парадного и терпеливо ждали случая проскользнуть туда тем или иным недозволенным способом. Вскоре у клуба образовалась толпа, колотили в двери, в стены, в крышу дома, которую уже обсели целые стаи дотошных ребятишек.
А в зале в это время уже потешались вовсю. Лицедейство и скоморошество русские исстари любили, поэтому и тут оказалось большое количество всевозможных ряженых, от горьковского босяка до пушкинского аристократа, монашки с церковными кружками, конногвардейцы в буденовках, цыгане в ярких тряпках, хлыщи в цилиндрах, купцы в бородах, мужики в тулупах, лезгины в бурках — словом, были представители почти всех рас и сословий многонациональной матушки-Руси. Затем привалила целая толпа литературных героев: Митрофанушка, Чацкий, Ноздрев, Онегин с Татьяной, Печорин с Бэлой, Анна Каренина, «Человек в футляре». Этот был особенно смешон, под зонтиком, на ногах огромные галоши, в перчатках, в темных очках. И все, что он ни вынимал из карманов, было в футлярах: ножичек, карандашик, платочек.
Сама Людмила Львовна изображала царицу Клеопатру. Ее изобретательность кидалась всем в глаза и вызывала бесконечные восторги. Она умела одеться так, что ее платье скорее обнажало, чем прикрывало тело. Она превзошла сама себя.
Играл самодеятельный оркестр из гармошек, балалаек, гитар, мандолин, дудок и ложек. Перетанцевали все виды старомодных танцев: вальс, падеспань, польку, краковяк, не было ничего забыто из того, что танцевали раньше уездные кавалеры и дамы. Габричевский по-французски провозглашал по очереди каждую фигуру танца. Сверху беспрестанно сыпался серпантин и конфетти. Это было уж совсем благородно-прилично, и всех волновало и оживляло. Танцы еще не вошли в узаконенную моду, были в некотором роде общественной дерзостью, и их рассматривали еще как «мещанский пережиток», но уже не запрещали, а только терпели. Поэтому комсомольская молодежь демонстративно в них не принимала участия. Зато у городских девиц и парней всех прослоек екало сердце от радости.
После танцев начались игры в свои соседи, в фанты, в жмурки. Много было визга, суматохи, смеха, самого искреннего и веселого. Людмила Львовна, которая и тут, разумеется, была заводилой всего, мелькала в наряде Клеопатры то тут, то там, одних инструктировала, других поправляла на веселый лад, третьим улыбалась, четвертых вводила в игру, пятого обучала манерам, шестого приободряла, седьмого мимоходом очаровывала. Наконец, когда, кажется, все уж испробовали и публика приятно угомонилась, Людмила Львовна объявила, что теперь будет более спокойная игра — в почту. Каждый мог писать кому угодно, что угодно, и притом, если хочет, даже анонимно. Почта всегда являлась самым желанным и всеобъемлющим видом потехи на массовых вечеринках. Можно объясниться анонимно в любви с кем угодно, или дерзить кому-нибудь, или провозглашать острое суждение, или разглашать тайну, или посеять обидную сплетню. Вооружились карандашами и бумагой, прикололи на грудь номерки, расселись кто где мог, одна только самая середина зала была пустой. По ней сновал с ящиком на груди индеец и собирал почту. Он же, конечно, и раздавал ее.