Был накрыт стол, весь уставленный снедью: тут и языковая колбаса из лавочки, и банки с вареньем, и затейливые тульские пряники, и отборные грецкие орехи. Все это лежало в глубоких тарелках и в огромном количестве. Пыхтел самовар, выпуская пар в потолок. Среди закусок стояли в диковинных бутылках дорогие вина: мадера, херес, ликер. Акуля, разряженная в пух, сидела рядом с самоваром, сияла как медный таз.
«Какое-то наваждение», — подумал Пахарев и остановился на пороге.
Федул Лукич, обдавая Пахарева винными парами, обнял его и поцеловал. Пахарев невольно отшатнулся, но не ускользнул из лап купца.
— Вот видишь, родниться пришли, не брезгуем, наоборот, — сказал Федул Лукич улыбаясь. — Садись рядком, поговорим ладком.
— Не совсем понимаю.
— Без дураков! Знаем, видели, не лыком шиты. Про етикеты ваши оченно наслышаны. Образованные — все хитрецы, знаю. Сама наука — мать хитростей. Задаетесь уж больно, парень. И понимаете, да все норовите непонимающими притвориться. Политика. Все в политике по уши увязли. Вся жизнь в игре, весь свет ваш — тиатр. — Он подмигнул Пахареву: — Не обижаемся, кумекаем малость, во всяком деле свои ухватки есть. И у тебя тоже, потому не прост, антилегенция. Хвалю! Не голый же человек на голой земле… И у образованных хоть бога и нет, зато есть свой прынцып. Ну так теперича смекай, что к чему… А? — Он поглядел на дочь умиленными, счастливыми глазами… — Как я купец, то у меня товар. Ну а ты, выходит, удачливый покупатель. Гляди! — Он взял дочь, подвел к нему: — На, бери, твоя. Я не гордый. А? Какой ты сегодня счастливец… Какой кусище урвал. Из лаптей выкарабкался, значит, сумел, выходит, и счастье тебе по заслугам…
Пахарев пожал руку Акуле и сел одаль от нее по другую сторону самовара. Вид его был крайне растерянный…
Тетя Сима сказала ему:
— Эти гостинцы принес тебе Федул Лукич, на сговор. Еще — астраханской селедки бочонок да куль сухой воблы. Это я в погреб поставила, надолго тебе хватит…
— Притча! — произнес сокрушенно Пахарев.
— Притча, верно. Ее тебе Федул Лукич разъяснит. Разъясни, сват, не томи парня. Видишь, одурел от радости.
— Он и сам должон догадаться, — ответил Федул Лукич ласково. — Но как мастак по ученой части, то, стало быть, должон амбицию соблюсти… Опять же хвалю. За прынцып! Ученым, конечно, весь мир — родина. А нам, вахлакам, окромя России, ничего не надобно. Для нас она завсегда мать, а не мачеха. Ну, без дураков! Дернем! — Он налил рюмку мадеры, чокнулся. — Тащи! Так и быть. В родню к тебе напрашиваюсь. Лестно ли?
Пахарев не притронулся к рюмке.
— А ты пригубь только, коли трезвенник! Но я этому не верю. Ну, тащи, тут все свои. Видно, и в самом деле одурел от радости. Одуреешь: купец — и вдруг голоштанного шкраба в родню зовет… Но факт, зову. Вот ее благодари, тетеху, врезалась, и на-поди. Образованный ей, видишь, по нутру. Мы на гуще выросли, а ей потребен на дрожжах… Оказия… Уж я и пожурил ее: «Дура! Разве тебе такой муж нужен? С превеликою мошной найдем». Но что ты поделаешь с бабами? «Хочу по-новому праву жить, и все такое». И вот снизошел я до тебя, парень, не побрезговал, мать твою за ногу. И ведь до чего дошел, сам себя стал совестить: чем, мол, учитель хуже тебя, бородач?! Разве что гольтепа, штаны трепаны, так будет зятем — собольей шубой обзаведется, и всяк перед ним голову согнет. Согнет! Заставлю, туды-ть твою в резину! Согнет!
— Я жениться не намерен, Федул Лукич, — сказал Пахарев. — Это во-первых, а во-вторых, меня деньгами не прельстишь, мне своих вполне достаточно…
Федул Лукич расхохотался:
— Хорош гусь! Достаточно! Это ста-то рублей? А как же ты с семьей жить станешь? Вот так, как сейчас, по чужим углам шататься? Невразумительно. Молодо-зелено. В молодости можно, конечно, в прынцыпы играть. А женишься, баба с тебя не слезет: денег дай, да побольше, одна бесконечная у нее будет песня. — Он вынул толстый кошель из-за пазухи, попахал им перед носом Пахарева и продолжал: — Во! Непобедимая сила, капиталом прозывается. Карла Маркс всю жизнь на это ухлопал, чтобы понять, как же это его наживают. И ни капельки не понял: нельзя капитал убить, он смерти не боится, он, как жисть сама, — вечен. Как люди стали людьми, а людьми они стали только тогда, когда научились промышлять и торговать, вот с той поры промышленник и торговец почитаются самыми главными людьми на свете. А вы, ученые, только подливка к пирогу. В вас самих никакой крепости нету, но сильному можете стать подпориной. Вы каженный раз за того, кто сильнее, кто у власти, а своей линии у вас нету. И так будет всегда. И в других землях революции были, и в других землях рабочие изрядно бунтовали, а все это только одним нам, деловым людям, было на руку. Мне про это степенные люди сказывали, не тебе чета. Так-то, братец. Покойник миллионщик Николай Александрович Бугров на революцию даже деньги давал, чтобы взашей бар потолкали. Знал, что делал, чужими руками легче жар загребать. Ну, а баре — это, конечно, мусор, всегда в наших ногах путались… Гуляки, болтуны, вертопрахи. Так вот Николай Александрович Бугров вышел из заволжских мужиков, сколотил миллионы, губернатору чуть головой кивал, за царским столом сиживал, и этот башковитый человек не раз говорил мне: «Милай, мы как придорожная трава: чем больше нас топчут, тем мы крепче становимся…» Вот как.