Пахарев сидел как на иголках, все ждал, когда надоевший пьяный монолог прекратится. Его беспокоило больше всего то, что под окна пришла молодежь, значит, подослал Петеркин; он опасался сплетен и не знал, что об этом уже шла молва по городу.
Портянкин хлопнул его по плечу дружелюбно, приветливо:
— Подписываю под тебя и дом и лавку еще при жизни моей, хоша я в полной силе, как видишь. Войдешь женихом сразу в свой дом, а не в чужой. И капиталу даю двадцать тысяч. Так и быть, жалеючи дочь это делаю. Одинешенька она у меня, как свет в окошке. А мне, старику, останется только на вас радоваться да деток нянчить.
Стараясь не огорчить Федула Лукича, Пахарев ответил мягко:
— Против Акулины я ничего не имею, Федул Лукич, она — отличная девушка и, надеюсь, будет примерная мать. Но я не питаю к ней нежных чувств, а без этого, сами знаете, жениться бесчестно.
— А дом, а лавка, а двадцать тысяч — это как?
— Поймите правильно, Федул Лукич, — он затруднялся найти доходчивые слова, — если бы я был влюблен, то взял бы ее замуж и без денег, и без дома, и без лавки. А на нет и суда нет.
Окаменелая Акуля глядела на него скорбно, и из глаз ее катились слезы одна за другой. У Портянкина зашевелились косматые брови, перекосилась от гнева губа.
— Ах вон ты какой! Ты глуп, выходит. Или, может, больно умен, испаскудил девку, чтобы всеми моими капиталами воспользоваться? Тебе этого мало, что я даю за нее? Стрекулист — одно тебе название. Акулина, сряжайся домой. Ни твоей, ни моей ноги тут вовек не будет. И ты, сводня, — обратился он сердито к тете Симе, — только подарки цапала, а дела не сумела сварганить, старая грымза. — Он сгреб со стола в кулек все закуски до последнего кренделя. Потом приказал хозяйке: — Отдай и бочонок селедки, и весь другой припас обратно. Все это денег стоит, в нашем быту попусту не тратимся.
И он пошел с тетей Симой и дочерью в погреб, чтобы забрать обратно съестные подарки, которые принес на сговор…
40
— Я пригласила вас, господа-товарищи, с тем, чтобы сообщить вам самое пренеприятное известие: к нам едет ревизор… — Людмила Львовна одарила гостей очаровательной улыбкой и добавила: — Не бойтесь. Инспектор губоно едет не инкогнито, и не из Петербурга, а из Нижнего, и должен быть тут завтра с утренним пароходом.
— Мы уже заготовили по этому случаю в газете в адрес Пахарева премиленькую пилюльку, — сказал Восторгов. — После всего того, что отослано нами в губоно, эта пилюлька будет последним колоском, который переломил хребет верблюду… Уж я его пропесочу. Мы на этот счет заготовили и карикатурку, вот таковую…
Восторгов развернул лист, на котором был изображен Пахарев, обнимающий на фоне школы особу в стиле Кустодиева. Под карикатурой фривольная надпись.
Все дружно захлопали и стали шумно расхваливать автора карикатуры.
Людмила сказала:
— Крепкое слово и острый образ. Вы, Восторгов, наш Гойя.
Габричевский выразился:
— Плакатная резкость композиционных приемов. Шарахнул здорово. Пахарев почешется… И запомнит на всю жизнь.
Коко рад был ввязаться:
— Протащил ты нашего Пахаря, Восторгуша, крепче Демьяна. Магарыч за мной. Дюжина пива, раки в «Париже». Ну и раки доставили туда сегодня… Объедение… А знаете, вчера здорово дрызнули… Сегодня хорошенько бы «освежиться»… Восторгуша, пошли. Самому черту будет тошно…
Петеркин остановил поток его речи и подвел идеологическую базу:
— Не спорю, Кокоша… Демьян неподражаем в народном, плакатном жанре. И ты, Восторгов, на этом поприще можешь отличиться… У тебя есть этакая демьяновская хватка… Вот так же Пушкин начал с пустячков, с воспевания ножек, тем не менее ему памятник поставили…
— А мы тебе, Восторгуша, вместо памятника магарыч соорудим, — вмешался опять Коко. — Но сперва воспользуемся твоей музой и разоблачим того, кто стакнулся с чуждым элементом… Бросился на рыжую жирную девку лавочника…