— Васенька, голубчик, не трать нервы… Мы придем лучше завтра раньше всех.
— Пять дней раньше всех приходили…
Они ушли.
— Тоже редкие гости… Такие редкие гости, — сердито бормотала Варвара. — Конфетки не принесут, а уж намусорят — страсть. Вот и возись с тряпкой. А, чтоб вас!.. А тряпок не дают, доставай где хошь сама. Все старые сарафаны поистерла… А уж гости эти! В лаптях в хоромы лезут. Ново право, где хочу, тут и насвинячу. Бывало-то, всяк знал свое место. Уж эта деревенщина — ни порядку, ни обращения не знают. Мыкаются с утра до ночи и нам спокою не дают.
Пахарев посмотрел пристально на Варвару. Она стала надменнее и суровее. Точно придала весу ей эта непроницаемая ведомственная неурядица. Неспроста. По выражению ее лица и взбудораженному поведению он проникал в смысл событий.
«Или не пытайся, или доводи уж дело до конца», — сказал он себе и пошел в соседнюю комнату. Надо приоткрыть хоть уголок завесы в тайну. В соседней комнате уже была засвечена лампа под зеленым абажуром. За столом, заваленным газетами, в пальто и в меховой шапке сидел инструктор, курил самокрутку, и дым от саранской махорки, которая была в моде, устойчивыми слоями расползался под потолком. В углу стоял хиленький фикус в рассохшейся бочке, в которой поверх земли лежали кучами окурки. Инструктор не поднял голову, когда Пахарев отворил дверь, и сказал механически:
— Вечером мы не принимаем, товарищ, и не занимаемся.
— Но я вижу, напротив, что вы занимаетесь.
— Это мое личное дело — даже и ночью могу заниматься.
— Личным делом занимаются дома.
— Старо. Я и дома занимаюсь не личным делом.
Инструктор все еще не поднимал головы.
— Я только узнать: принимает ли начальник и когда. Все так непонятно. И поговорить.
— Договоришься вот… Смотри, такие прыткие и договариваются, и проговариваются. Или опять что-нибудь напрокудили. Отличились на всю губернию, прославились, как Герострат. До свиданья. Не мешай. Третью ночь не спавши. Все пишу объяснения по поводу всей этой текущей карусели. Понятно?
— Нет.
— Этой карусели, говорю.
— Как понимать прикажете?
— Всякий должен понимать в меру своей сообразительности. Хватит, иди!
Пахарев вышел еще более озадаченным. На улице толкался народ. Окна портянкиного дома были настежь открыты. На подоконнике стоял граммофон, и на всю улицу разносился вальс «Дунайские волны».
— Портянкины гуляют… — услышал он в толпе. — Лихо гуляют…
— В приданое, бабыньки, две дюжины пуховых подушек, пять перин, каракулевое манто, десять пар шевровых башмаков, два сундука серебряной посуды, а уж по мелочи — не счесть…
— За свово приказчика замуж угодила.
— Федул Лукич — дока. И провидец. Значит, приказчик того стоит, коли облагодетельствован хозяином и даже дочери удостоен…
— Дочь-то с грешком, поди…
— Какая беда? Не мыло — не сотрется.
— Приказчик-то одурел от радости. Век на соломе спал, а тут дуром счастье привалило. Дуракам завсегда в конскую голову счастье прет.
— Счастье-то подмоченное. Парни Акулькой топерича брезгуют… В таком случае за быка мирского пойдешь. Сумнительная девка, только бы с рук сбыть, с дилехтором путалась, одно слово — фальшивая монета.
— Ах, дирехтур! Шельма какая! Раскурил девочку и бросил. Телегенция. Мало мы ее в пятом году колотили.
— Жених обещает дилехтуру при случае морду расквасить. «Вот, говорит, наберусь храбрости, бутылку рыковки чекалдыкну, и не миновать ему выволочки».
— И впрямь, следоват, — послышался старушечий голос, — будь мущиной, к девке без сурьезности не лезь, разве мало покрыток или разжень, кажинная не прочь, тут дело другое — баба есть баба: запор отбит, заходи любой, будь ночлежник, радехонька. А целину не замай. Она от бога и раз в жисти дается. Невеста, бают, невеселая сидит, надулась как мышь на крупу. О зазнобе мечтает, с горя вся иссохла.
— Вот свадьбу сыграют, так муж из нее всю дурь выбьет. Он даст ей «зазнобу».
Пахарева заметили.
— Тише вы, бесовы дети, — сказала старуха, в толке зашептались, сразу стало тихо. Только орал граммофон как оглашенный.
Пахарев увидел в толпе тетю Симу, и они пошли домой.
— Невеста хотела руки на себя наложить, Спичечные головки настаивала да пила. Проезжие комедианты на сцене представляли, как таким манером жены с постылыми мужьями расставались. Так с той поры наши красавицы с ума посходили — через спичечные головки жизни лишаются. Только как тут ни вертись, от судьбы не уйдешь. Отец Акульку выпорол да скорехонько и выдал замуж, ведь она опозоренная.