— И его вынули из петли? — ликуя, перебила она.
— Да нет. История, так сказать, более чем обыкновенная, если ее не раздувать. Все это уже забыто.
Она не сдержалась и захлопала в ладоши. Потом порывисто стала обнимать Габричевского и целовать его большие усы. Изящество самоуверенной женщины вернулось к ней. Она стала кроткой и вкрадчивой потому, что была довольна. Быстрым умом она окинула все возможности, вытекающие из этого открытия.
— Я заставлю его ползать на коленях передо мною, этого самоуверенного щенка. Я возьму реванш за этот мой унизительный месяц разыгрывания перед ним умной недотроги…
— Зачем это тебе надо, Люда? Мало побед? Мало скандалов? Слухов, сплетен?
— Я их презираю. Зачем, говоришь, мне это надо? — страстно заговорила Людмила Львовна. — Тебе, грубому солдафону, этого не понять. Люблю красоту. Язычница я, грешница. Мне бы в древних Афинах родиться. Люблю цветы, духи, яркие одежды. Говорят, есть душа, не знаю, не видела. Да и на что она мне? Пусть умру совсем, как русалка, как тучка под солнцем растаю. Я тело люблю, сильное, ловкое, которое может наслаждаться!
— Дались тебе эти мальчики для наслаждения…
— Не сама выбирала темперамент.
— Ну еще один лишний покинутый женщиной цуцик. А какой толк? Умножишь победы над ними, умножишь разочарования… Какой толк, право…
— Какой толк? И это спрашиваешь ты, один из самых типичных банкротов настоящего и неудачников прошлого… Я не могу воевать стальным оружием, да и презираю его. Власть, приобретенная узурпацией, мне антипатична. Я говорю о власти над вашим братом. Эту власть берут умом и хитростью, если хочешь, даже вероломством. Такая власть, сознание ее, упоение ею являются великим счастьем…
— Метафизика любви все еще в тебе бродит. Когда перебродит, ведь тебе за тридцать… Просто стыдно слушать… Тебе бы стихи писать: «Шепот, робкое дыхание, трели соловья…»
— Перестань, червяк! Твоя манера любить женщин вульгарна. И с властью у вас — высокородных узурпаторов всея Руси — не получилось. Не было благородства рыцарей, пыла, возвышенных идей и подвигов. Дрянцо-офицерье. Хоть я и прошла все Дантовы круги ада и вас понимаю, но в душе у меня ничего не осталось к вам, кроме презрения. За что молилась, за что страдала, кого боготворила?! Жалкая золотопогонная, высокородная, именитая шваль драпанула от лапотников мужиков и рабочих, вшивых, голодных и разутых… Четырнадцать цивилизованных, оснащенных армий развеяны были в прах неграмотной солдатней. Хорошее благородство! Похвальная доблесть! «С нами бог, покоряйтесь языцы, яко с нами бог!» Пустоплясы, пустословы! Дерьмовые джентльмены. Да, отошла ваша пора. Драться с большевиками — это не то что атаковать в будуарах оголенных субреток. И у женщин вы теперь стали только на побегушках! — Ее лицо было искажено гневом и отвращением. — Грядущий хам вас победил. Прометеев огонь похищен у князей и баронов Шереметьевых деревенщиной — этими Пахаревыми, Петрушкиными, Ивановыми… Их затаенный огонь увеличивает прелести любви в тысячу раз, И как велико наслаждение, если оно сопровождается удовлетворением женской гордости. Видеть у своих ног этих хозяев страны, дубоватых и неотесанных парней со свежей кровью и стальными нервами, — это острое наслаждение может понимать только женщина моей судьбы… Страшной судьбы!
— А знаешь, Люда, тебя ждет фиаско. Ты не представляешь себе духа этих фанатиков социализма. У них атрофия чувств. Они не падки на эти ваши прелести: «Кудри девы чародейки… ланиты, перси и чресла…» У них своя шкала жизненных ценностей.