Через два дня Украинцев спросил Мазепу, не хочет ли тот внести какие-либо изменения в Коломацкие статьи, добавленные к Переяславскому договору. Гетман счел нужным провести новую перепись казаков, чтоб мужичье, как он говорил, не очень лезло в казаки, не то скоро самому придется за сохой ходить. Кроме того, Мазепе захотелось, чтобы тем, кто едет в Москву без его универсалов, не давали поместий, не то, дескать, получается большая неурядица. Мазепе пообещали и это.
Следовало бы сказать о Палие, — дескать, он посполитых с гетманщины переманивает. Но нет, не время, говорить ничего не надо. На приеме, когда вспомнили Палия, царь весьма заинтересовался правобережным полковником. Оказалось, он хорошо знал о всех событиях на Правобережье и приказал всячески содействовать и помогать Палию.
Если жаловаться на Палия — царь может разгневаться. И так Мазепа большие милости получил от Петра, придется чуть ли не целый обоз снаряжать под соболей, пряности, вина и другие царские подарки. А грамоты, выданные царем на пожизненное владение землей и поместьями!..
Задерживаться дольше в Москве Мазепа не мог. Девятнадцатого сентября он уже мчался по дороге из Москвы на Украину: пришли новые тайные вести от Вуеховича, — чернь совсем взбунтовалась, не хочет слушать начальство, удирает на Правобережье, ходят слухи, будто Мазепа арестован в Москве и казаки хотят выбрать нового гетмана.
«Ну, я вас быстро успокою, — думал Мазепа, — вы у меня узнаете, как бунтовать! Дайте только до вас добраться». И он изо всех сил стегнул плетью ни в чем не повинного жеребца, словно то был не жеребец, а сама непокорная чернь.
Глава 6 В ПЛЕНУ
Каждое лето под окнами у Федосьи пестрели грядки с рутой, кручеными панычами, мятой. Любил Палий дышать этими запахами в ясные, погожие вечера, сидя с люлькой у открытого окна. Но этой весной не сажала цветов Федосья, на черных грядках тоскливо шелестели рыжими, пожухлыми листьями сухие прошлогодние стебли.
Опустив голову на руки, сидела у порога Федосья, тут же рядом на молодой траве расположился слепой кобзарь и перебирал пальцами тоскующие струны своей кобзы.
Вокруг сидели и стояли казаки, пришедшие послушать правдивое слово, успокоить наболевшее сердце.
Лети, коню, дорогою Широкою стеновою, Щоб татари не спіймали, Сіделечка не здіймали, — рыдала кобза.И вставали перед глазами казаков бескрайные зеленые степи, где гуляет ветер, волнуя высокий ковыль; по-над степью высоко в небе проплывает, слегка взмахивая крыльями, белый лунь, а они едут и едут, мерно покачиваясь в седлах и поглядывая на своего атамана; тот отъехал в сторону и из-под ладони смотрит на войско, растянувшееся до самого края по широкой степной дороге. Казаки ждут, что он сейчас скажет:
«Гей, хлопцы, время и кашу варить, татары уже пообедали, не дождались гостей, а мы до сих пор не ели»…
А вот полковник говорит перед казаками про поход, он сдержан, суров. И каждый чувствует, что именно с ним делится своими мыслями батько, ему доверяет свои тайные помыслы.
Звучит песня, плывут вслед за ней и воспоминания…
Дым, грохот выстрелов, Палий первый бросается в пробитые ворота крепости…
Вийде батько, розсідлає, Вийде мата, розпитає.Федосья не могла больше сдерживать слезы, она уронила голову на руки и разрыдалась. Казаки отводили печальные, суровые взгляды в сторону, словно чувствовали себя виновниками ее слез. Кобза в последний раз всхлипнула и умолкла. Услыхав рыдания женщины, кобзарь повел вокруг слепыми глазами, понимая, какую рану он растревожил. Потом его умный лоб прояснился, — он решил развеселить слушателей. Кобза в его руках встрепенулась, зазвенела и, рассыпаясь на все лады, быстро, лихо заиграла, подпевая старому кобзарю веселую песенку:
Діму мій, дударику, Ти ж було селом Ïдеш, Ти ж було в дуду граєшь. Теперь тебе немає, Дуда твоя гуляє, I пищики зосталися, Казна кому дісталися…Но песня, вместо того чтоб развеселить людей, еще больше взволновала их. Федосья поднялась и, рыдая, ушла в хату. Сдерживая слезы, чтобы не разбудить Семашку, она села у его изголовья и, глядя на спокойное красивое лицо сына, стала тихонько перебирать пальцами русый Семашкин чуб. Сколько слез она пролила, ожидая парня, который исчез и не возвращался целых полтора месяца. Федосья хотела уйти, но в эту минуту Семашко проснулся. Он удивленно оглядел комнату и, увидев мать, улыбнулся.