Мазепа умолк, глядя в окно. На глазах у Мотри блестели слезы…
Кочубей давно выздоровел, а гетман продолжал укатывать своей каретой дорогу на Мохновку. На Николу Мазепа приехал поздравить Кочубеев с праздником, привез шелковую хустку Кочубеихе, а Мотре — дорогое заморское монисто. Своими руками надел ей на шею. Потом все вместе поехали в церковь. На обратном пути Мотря села в гетманскую карету. Кочубеиха заметила, что Мотря вышла из кареты бледная и будто заплаканная, и попыталась выспросить у дочери, о чем говорил с нею гетман. Но Мотря ничего не сказала. С того дня Кочубеиха стала наблюдать за дочерью, реже оставляла ее наедине с гетманом.
Мотря изменилась, перестала шалить и как-то отдалилась от матери, даже не стала спрашивать разрешения побежать к девчатам на улицу. Кочубеиха прежде запрещала ей это, а сейчас рада была б, если б Мотря бегала на гулянки.
Через неделю после Николы Мазепа приехал необычно рано. Поздоровавшись, он взял Кочубея под руку:
— Пройдем в светлицу, Василий Леонтьевич, и жинку позови. Важное дело к вам имею… Вы оба меня давно знаете, как и я вас, — продолжал он, когда в комнату вошла Кочубеиха. — Мы, сдается, всегда в мире жили, можно сказать, как родичи. Правду я говорю?
— Вы всегда близки нашему сердцу, Иван Степанович, — ответила Кочубеиха.
— Я и говорю, что мы всегда как родичи были. Вот я и хотел, чтобы и дальше… — Мазепа, наморщив лоб, смотрел в сторону, как бы подбирая нужное слово.
— Не пойму я вашей речи, Иван Степанович, если чем прогневали вас, так прямо скажите… — осторожно промолвила Кочубеиха.
— Нет, никто никого не прогневал… Я приехал просить руки вашей дочки.
Кочубей пошатнулся от неожиданности, а Кочубеиха застыла, уставившись на Мазепу недоуменным взглядом.
— Да ты, часом, не еду… — начал было Кочубей и осекся.
Кочубеиха пришла в себя и улыбнулась:
— Шутить изволите, Иван Степанович.
— Я не шучу. Люблю вашу дочку. Как душу свою, люблю. Жить без нее не могу. Она… она тоже.
— Постыдился бы говорить такие вещи, пан гетман, она тебе дочь крестная. Что люди скажут?
— Ничего не скажут. «Дочка крестная» — подумаешь! Нет в том греха, бог никого не карает за любовь. Даже покойный польский король…
— Пусть десять королей! — резко заговорила Кочубеиха. — Может, скажете, что и султан турецкий… Постыдились бы, Иван Степанович. В ваши ли годы об этом думать? Никогда нашего благословения не будет. Мы вас уважаем, пан гетман, и дальше будем уважать, а про это и говорить бросьте.
— Ты тоже такой думки?
— Жинка правду молвит.
Мазепа поднялся:
— Мала честь, значит… От гетманской руки отказываетесь. Ну, вы еще увидите, как оно получится, я на этом не остановлюсь.
Мазепа хлопнул дверью и вышел из комнаты.
Долго не спалось ему в тот вечер. Он ворочался с боку на бок, гнал от себя всякие мысли, но сон не шел. Тогда он откинул жаркое, на лебяжьем пуху, одеяло и сел на кровати. В дверь тихо постучали. Это мог быть только Орлик.
— Заходи.
Орлик подал запечатанное письмо.
— Читай сам. От кого?
— От пани Дольской.
При короле Яне Казимире Дольская пользовалась большим влиянием. Теперь она оказалась в опале и примкнула к шведской партии Станислава Лещинского.
Держа в руках письмо, Орлик как бы невзначай бросил:
— Август от престола отрекся, прижал его все-таки Карл. Лещинского королем поставил, для одной видимости элекцию[24] изобразил.
— Да ну?! Дивно все-таки. Читай-ка, что пишет Дольская. С чего это она вдруг обо мне вспомнила? Я уже давно о ней не слыхал.
«Бабушке своей расскажи», — подумал Орлик и стал читать. Дольская не говорила напрямик, а только намекала: писала, что у них, дескать, все желания гетмана выполнялись бы, что Мазепу очень уважают при дворе Станислава и даже король Карл похвально отзывался о нем.
— Тьфу, — плюнул Мазепа, — сдурела баба! За кого она меня принимает? Я трем государям служил — и пятна измены на мне нет. Порви сейчас же! Садись, пиши.
Орлик положил перед собой бумагу и обмакнул перо в чернила.
— Как писать?
— Так и пиши, как я сказал, не размусоливай. Тоже нашла дурного. Я воробей стреляный, не на того напала.