— О каком роде идет речь? — тихо спросила я.
— Род Тисэг.
А вот и результат дурного предзнаменования. Убит мой брат. А карета едет в дом моего детства.
Глава 3
Дом за годы моего отсутствия ни капли не изменился: все та же калитка с драгоценными камнями, которые прадед натащил во время Многовековой войны, каменные статуи богини Бригиты, вечно тонущие в тумане. Роскошная дверь с позолоченной ручкой, и откуда не возьмись появляющийся дворецкий. В просторной прихожей висели семейные портреты. Я от неожиданности чуть не выронила сумку — один из портретов был моим. Я кинула быстрый взгляд на своих спутников, но родовые портреты их не интересовали. Лорд Морай с пренебрежением рассматривал обилие дорогих, безвкусных материалов в интерьере, а Грег во все глаза смотрел на огромную лаэфскую рысь. Она была красивой, с серебристыми кисточками на ушах и безразличной ко всему. Животное чувствовало смерть одного из хозяев, и от ухода к Мабону ее спасало только то, что мать все еще была жива. Рысь появилась в семье за долго до моего рождения, и к моменту моего появления она уже определилась с хозяевами, поэтому теплых отношений у нас не возникло. Но проходя мимо нее, лежащей на коридорной кушетке, мне показалось, что в ее глазах промелькнуло узнавание. Коридор тоже был усеян семейными портретами. Один из них вынудил меня замереть. Перед глазами пронеслись события того дня.
Магия как таковая — это дар общения со стихией, и он либо есть, либо, что бывает очень редко и сравнимо с проклятием, нет. Даже у самого захудалого простолюдина имеется дар чувствовать природу: в веянии ветра они чувствуют приближение непогоды, знают, когда и от чего захворала их животина, а у меня… Родители ждали до последнего, но я не умела чувствовать природу, хоть мне и нравилось гулять по вересковым полям и путешествовать с братом к бухте Серебряного карася. Не умела я и обращаться ко стихиям, просить их помощи. Никто не мог сказать почему, но такие люди порой рождались, правда, у аристократов почти никогда. И мать, стремящаяся быть заметной персоной во дворце, не смогла перенести этот удар стойко, а то, что у меня имелся явный дар богини Бриггиты, склонность к одному из искусств, ее интересовало мало.
Общение ребенка со стихией обычно начиналось тогда, когда он обзаводился более-менее приличным словарным запасом. Брат мог зажигать огонь в камине уже в шесть лет. Хоть я и не страдала скудоумием и была в детстве весьма красноречива, родители пытались найти причину отсутствия дара в моей несообразительности. Они продержали меня в доме до двенадцати лет, до самого последнего срока, когда ребенок мог начать общаться со стихией. И вот мне двенадцать, я стою в пышном розовом платье, готовая принимать поздравления с днем рождения, сжимая в руке букетик гортензий. Я очень не хочу разочаровывать родителей, но прекрасно знаю, что никакого дара общения со стихией у меня нет. Эррол дарит мне набор красок, зная мою страсть к рисованию. Художник пишет наш портрет: счастливая семья, готовая отправиться в гостиную пить праздничный чай. А на следующий день все рушится. Я переживала о том, что родители будут ругаться, но и предположить не могла, что именно они сделают. На портрете был изображен последний день, когда я видела брата и отца. Именно такими они и остались в моей памяти. А набор красок, что я держала в руках, был той вещью, которая помогла справиться на юге со всем произошедшим. Хотя у меня бывали порывы от всей души швырнуть этот дорогущий набор в стену.
Я осмотрелась: оказалось, что мои спутники уже ушли, сопровождаемые дворецким. Кажется, тот говорил что-то про зеленую гостиную. Я вздохнула, и мои шаги громко застучали по полу. Всегда бесило отсутствие ковра — родители знали о каждом передвижении в доме, поэтому спрятаться в нем было невозможно. Дом, к своему прискорбию, я помнила хорошо и, ни разу не ошибившись в поворотах, быстро добралась до гостиной. Первое, что я заметила — брата. Эррол лежал по середине светлым пятном на темно-зеленом мраморе пола, лучи, пробивающиеся сквозь высокие узкие окна, сходились на его теле. Казалось, что его посиневшая кожа подсвечивалась изнутри. Это была бы красивая картина, но служебному наброску не суждено в нее превратиться, а я никогда не стану писать собственного брата. Раньше я развлекалась, набрасывая портреты семьи, предполагая, как бы они выглядели в старости. Но Эррола в старости я уже точно не увижу.
Впрочем, я не ожидала увидеть его и в расцвете сил. Он возмужал, носил бороду, и кажется, подрос. Волосы его уже не были такими светлыми, как раньше, а глаза… были закрыты. И цвет глаз я уже не узнаю. Трогать тело строго запрещалось, но так хотелось! У нас были прохладные отношения, сказывалась большая разница в возрасте, и он часто насмехался надо мной из-за отсутствия дара, но глядя на его мертвое тело, я поняла, что внутри меня где-то жила надежда свидеться с ним. С ними всеми. Это мысль на столько меня поразила, что я замерла.