— Вы разучились водить линии по бумаге? — раздалось за спиной. — Коронеры ждут.
От неожиданности я резко развернулась и уронила с ближайшей тумбы вазу. Та разбилась с оглушающим звоном. Лорд Морай проследил за ее падением невозмутимым взглядом.
— Мне, конечно, ваза казалась совершенно безвкусной, и я бы разбил еще парочку, стоящих тут. Но думаю, хозяевам придется это не по нраву.
Я кивнула и посмотрела на осколки. В детстве я ее тоже не любила. Но сейчас почему-то захотелось сгрести осколки и попробовать их склеить.
— У вас все хорошо? — вновь раздалось от лорда Морая. Брови его были чуть нахмурены, а взгляд внимательно осматривал меня.
— Да-да, я сейчас все быстро набросаю.
Я раскрыла сумку, вытащила из нее все необходимое. Карандаш опять куда-то укатился, но я просто уселась на пол и преступила к наброску. Хотелось побыстрее закончить и убраться отсюда.
— Мда-а, — протянул лорд, наблюдая за моими действиями. — Принесите, пожалуйста, даме стул, — обратился он к кому-то из слуг, а сам поднял укатившийся карандаш. — Пожалуй, пока оставлю себе, — повертел он его в руке, ногой задвинул осколки вазы под тумбу и ушёл.
А я принялась рисовать тело. Тело брата. Почему-то воспринимать его как очередной экспонат для позирования не выходило. Это было плохо. По многим причинам. Во-первых, это дурно сказывалось на процессе, и я норовила одушевить бесчувственное тело, лежащее на полу. Во-вторых, это означало, что детская рана не зажила и все также кровоточила, а это грозило серьезными проблемами в будущем. Штрихи от моего недовольства выходили слишком резкими и тяжелыми, еще немного, и придется брать новый лист бумаги. Я выдохнула и пару раз стукнула по листу карандашом. Грифель не выдержал и сломался. Я выдохнула еще раз.
Это всего лишь тело. Меня должны интересовать контур, текстура и светотень. Ничего больше. Я достала другой карандаш.
В коридоре послышались голоса, и вскоре в гостиную вошли люди.
— Найдите его.
Ее голос я узнала сразу. Полный собственного превосходства даже в такой ситуации. Узнала я и размеренное, величавое постукивание каблуков по мрамору. Сердце застучало как бешенное. Я вскочила на ноги, уронив планшет, и во все глаза уставилась на мать. Она постарела и сильно сдала, и скорее всего, это было связано со смертью брата, нежели с прошедшими с нашей встречи годами. На ней было серое платье с прерывающимся узором жизни по кайме подола, в руке она сжимала белый платок, изредка прикладывая его то к воспаленным глазам, то к носу. Она пробежалась по мне взглядом, привлеченная шумом, а потом вернулась к лорду Мораю, на лице ее не промелькнуло и тени узнавания. Мать меня не узнала.
Как она могла не узнать меня? Почему я помню каждую черту ее лица, ее морщинки и с точностью могу сказать, что за десять лет их весьма прибавилось? Помню это ужасное кольцо с огромным камнем, из-за огранки которого на моем теле часто оставались царапины после прикосновений. Да, у меня уже не те длинные золотистые косы, и выросла я на дюймов десять, но… должна же быть какая-то материнская чуйка? Она же восприняла меня за еще один предмет интерьера, не стоящий ее влияния. И стало так обидно. Ее слезы по брату, потухший взгляд. Она пролила хотя бы слезинку, подливая мне обездвиживающее зелье и укладывая меня в родовой склеп, пожалела ли она на мгновение, отсылая меня на юг? Почему вся ее любовь досталась брату, только потому что ему повезло родиться с магией? Если даже у матерей нет безусловной любви к детям, то где она вообще может быть? Я покачала головой и вернулась к наброску.
— Мы разыщем преступника. Рано или поздно, — уверенно отвечал лорд Морай на все просьбы матери. Казалось, что его ни капли не взволновала смерть Эррола. Да и с чего бы? Для него умер очередной мужчина, а то, что этот мужчина из аристократической братии — всего лишь досадная деталь расследования.
— Лучше рано. Мне нужна его голова, — холодный, требовательный тон, пронзительный взгляд. Даже сейчас мне стало не по себе, а лорду Мораю хоть с гуся вода. Его взгляд не холодный, он просто равнодушный. — Это и в ваших интересах. Если бы не та трагическая случайность, мы бы с вами могли быть одной семьей.