Я понимаю, что он пытается отвлечь меня от того, что вот-вот произойдет, но я слишком напугана, чтобы не поддаться на это. Я ненавижу космос. Я ненавижу космические корабли. Я ненавижу звезды.
А больше всего я ненавижу мысль о том, что потеряю все это.
Я еще не могу умереть.
— Однажды я встречалась с парнем, который разводил мотыльков, — шепчу я в ответ, левая рука Рюрика лежит на моем плече, чтобы я не шевелилась, его правая рука изогнута под моим телом. Я бы хотела, чтобы его зажимы были снаружи, прижимая мои бедра и удерживая меня на месте. Мне нравилось это чувство, этот базовый биологический позыв держать меня близко, которому он не мог противиться. — Он изучал их как энтомолог.
— Ты спаривалась с этим человеческим самцом? — спрашивает Рюрик, и на его губах появляется красивая хмурость. Я улыбаюсь.
— А что? Можно подумать, ты был девственником до прошлой ночи? — Я уже знаю, что он им был. Кажется совершенно очевидным, что Весталис могут спариться только с одной самкой за всю свою жизнь. Что они хотят спариться только с одной.
— Я оставался нетронутым, как тебе прекрасно известно, — рычит он в ответ, сдаваясь и притягивая меня ближе, проводя губами по моему пульсу на шее. Мои глаза закрываются, и я слегка откидываю голову назад, чтобы посмотреть, не увижу ли я звезду. Ее свет сейчас — это невыносимое пламя, обжигающее глаза и окрашивающее мое зрение в бесконечный белый цвет. Интересно, для этого и нужна та странная пленка на окнах? Чтобы защитить наше зрение, нашу кожу. Я знаю, что Рюрик не позволил бы мне смотреть, если бы мое зрение было в опасности. — Этот человеческий самец, ты спаривалась с ним? — спрашивает он снова, и я опускаю голову.
Рюрик теперь нависает надо мной, по колену и руке с каждой стороны от моего тела, напряженно всматриваясь. Ожидая.
Не думай о звезде. Не думай о свете. Не думай о мертвом и безмолвном корабле, когда он плывет сквозь небытие.
Я выдыхаю и концентрируюсь на Рюрике.
— Он был ужасен в сексе. В смысле, просто отвратителен. — Я делаю паузу, чтобы облизать губы, все еще глядя на своего соулмейта. — Думаю, мне всегда нравились мотыльки больше, чем он.
Рюрик хитро улыбается, но так и не отводит взгляда. Внезапно он подается вперед, вторгаясь своей твердостью между моими бедрами. Он хватает меня за подбородок и заглядывает мне в глаза.
— Принцесса, я не мотылек.
Мое сердце останавливается.
Мир останавливается.
Все замирает, леденеет и замолкает.
А потом моя душа с криком и воплями вырывается сквозь мои приоткрытые губы.
Вот каково это — умирать.
Я отчетливо вспоминаю теперь остроту зубов самки Асписа, судорогу ее глотки, влагу ее желудка. Кровь повсюду. Жар. Когда это случилось, я думала о маме и сестрах.
В этот раз я думаю об Абраксасе, о том, как он показал мне, каково это — быть свободной, обо всем, чему я научилась о выборе и честности. Я думаю о Рюрике, о его терпении и… о выборе, который он мне тоже дал. Ведь он мог заставить меня влюбиться в него, когда бы ни пожелал; я бы не смогла сопротивляться. Он этого не сделал, он позволил мне выбирать.
Затем перед глазами встает смеющееся лицо Джейн, и я задаюсь вопросом, не останется ли она в итоге с этим парнем, Капитаном Киддом. Интересно, откуда они с Офицером Хитом знают друг друга. За те три секунды, что я видела их вместе, от них исходили довольно сильные вибрации броманса. Как там Хит назвал своего друга? Ах да: парень DTF. Надо было припомнить ему это в лицо.
Офицер Хит.
Я не знаю, почему я думаю о нем. Он незнакомец, с которым я провела в общей сложности, типа, часа два. Мой разум вызывает образ его обнаженного тела, его члена, который был в моей, блядь, руке — который был между моих складок, — его острой ухмылки и сексуальной ковбойской шляпы.
Все это для того, чтобы отвлечь меня от того, что происходит на самом деле.
Звездный прыжок.
Мне казалось, я кричала, когда началось это чувство, будто меня разрывает пополам. Мою душу вырывают из меня. Кто бы не закричал? Но я отстраненно понимаю, что вообще не издаю ни звука. У меня нет доступа к своему телу, так что я заперта внутри собственной головы.