— Прошло около двенадцати земных часов с тех пор, как ты потеряла сознание, — говорит он. Это Офицер Хит. Я сразу узнаю его голос и с облегчением вздыхаю.
Точно.
Я была с ним в космической часовне, когда отключилась. Сейчас я чувствую себя прекрасно, но… я здесь. Где бы ни было это «здесь». Я не чувствую присутствия ни Рюрика, ни Абраксаса в здании вместе с нами. Я знаю, звучит странно, но я действительно могу их чувствовать. Спишем это снова на феромоны. Вероятно, дело в них.
Хит сидит на табурете в изножье кровати, ссутулившись и уперев локти в колени. Подбородок подперт кулаками, а его щупальца вытанцовывают свою собственную джигу вокруг него. Одно складывает стопку одежды, другое протирает окно. Третий хвост-щупальце подметает пол маленьким веником, а ближайший к нему хвост помогает совком. Все девять хвостов Хита сейчас заняты разными делами.
Он кажется спокойным, даже если они — нет.
Он улыбается мне.
Я отодвигаюсь на несколько дюймов назад по кровати.
— Доброе утро, Ив, — говорит он, и на его лице самое странное выражение, которое я когда-либо видела у мужчины. Я сглатываю, и его улыбка становится шире. — Что последнее ты помнишь?
— Я… — Я оглядываюсь, садясь, а затем поворачиваюсь и встаю на колени, чтобы выглянуть в щель между шторами на окне над изголовьем. Хит издает резкий шипящий звук, который я игнорирую, раздвигая ткань и оказываясь лицом к лицу с бесконечным, сверкающим морем.
Солнце — пока что только одно, насколько я могу судить — красиво искрится на небольших волнах с белыми барашками. Вдалеке я замечаю несколько островов, но ни на одном из них не видно зданий. Я оглядываюсь и вижу, что Хит наблюдает за мной своими странными глазами. Это самая инопланетная часть в нем. И это о многом говорит, учитывая, что у парня девять хвостов-щупалец с присосками, которые меняют цвет, когда он лжет.
Я оглядываюсь через плечо и вижу свою собственную задницу, выставленную напоказ из-за того, как я сижу, на коленях и все такое. Эм. На мне белая майка в рубчик и стринги. Красные.
— Это была единственная человеческая одежда, которая у меня была, — говорит Хит, откидываясь назад и поднимая обе руки ладонями вперед в знак сдачи. Он не может сдержать легкую усмешку, тронувшую уголок его губ.
— Ты меня раздел? — давлюсь я словами, уставшая от всей этой истории с «потерять сознание и подвергнуться насилию». Серьезно, это ни хрена не круто. Я хватаю подушку и швыряю в него — сильно. Он ловит ее щупальцем, а затем обвивает его вокруг нее, сжимая подушку в форме песочных часов.
— Я отводил глаза, — уверяет он меня, и я швыряю еще одну подушку. Эту он тоже ловит, пока я свирепо смотрю на него. Я поворачиваюсь, встаю и упираю руки в бока. Я разрываюсь в том, что спросить дальше. Я до смерти хочу знать, почему у него при себе женская майка и красные стринги, но у нас не такие отношения. Мой взгляд возвращается к неубранной постели. Простыни слегка влажные. Мне это совсем не нравится. — Я был джентльменом, — говорит он мне, а затем становится розовым. Когда он делал первое заявление, он был синим.
— Только одно из твоих утверждений правдиво, но какое? — со стоном спрашиваю я, тяжело опускаясь на кровать и обхватывая голову руками. — Последнее, что я помню, как ты держал меня в часовне, а потом… — Мой разум немного затуманивается, когда я пытаюсь вспомнить, что произошло прошлой ночью. — Жемчужина? Ты поцеловал меня с жемчужиной во рту?
— А. — Это все, что говорит Хит, ожидая, пока я уберу руки от лица. — Только одно из моих утверждений правдиво, потому что я не мог отвести глаза, Землянка. — Он улыбается, словно это должно быть милое прозвище и ничего унизительного. Да и как это может быть унизительным? Этот парень из кожи вон лезет, чтобы спасать людей, даже если для этого ему приходится рвать жилы. Я доверяю ему, и сама не знаю почему. Может быть, потому, что и Абраксас, и Рюрик велели мне искать Офицера Хита, если дело запахнет жареным. Поэтому ли я здесь? — Ты горела в лихорадке, а я еще давно усвоил от сестры, что люди и высокие температуры несовместимы.
Его лицо меняется, принимая очень человеческое выражение. Думаю, именно поэтому он кажется мне таким человечным. Дело не в его внешности. У него лисьи уши с плавниками, ради всего святого. Девять хвостов, чешуйчатая кожа, слишком много кубиков пресса (в буквальном смысле) и шесть радужек. Он не человек, но его эмоции понятны. Его реакции понятны.
— Ты все еще розовый, — говорю я ему, а затем подхожу вплотную, пока он щупальцами бросает подушки обратно на кровать. — Скажи что-нибудь определенное. Например, я Фалопекс.