— А до тех пор мы должны, что, убеждать твою семью и других Фалопексов, что я просто какая-то случайная человечка? Разве они не узнают меня по всем этим свадебным видео?
Хит выдыхает, а затем выдвигает стул так, чтобы сесть по диагонали от меня. Он снова упирается локтями в колени, опустив голову на руки.
— Ну да. Вся Нокта может смотреть эти трансляции, но не Фалопексы. — Мне нравится, как он это сказал, вся Нокта. — Даже если бы и смотрели, я… мой народ может быть… немного расистами. Ты человек. Для них все люди на одно лицо. Им даже в голову не придет проверять.
— Твоя жемчужина… у тебя ведь только одна, да? — Я вспоминаю обрывки того, что он говорил в часовне — я получаю такую только один раз, один раз — и понимаю, какое это было для него большое дело. Он связал свою судьбу с моей. Если я умру, он умрет. Это огромная вера и доверие, возложенные на другое существо.
— Только одна. — Его голос теперь звучит хрипло, и он выпрямляется, его взгляд настолько пристальный, что мне хочется ерзать под его жаром. — Есть кое-что еще, и тебе это не понравится.
— Испытай меня. — Это моя попытка сострить, но выходит совсем не так. Между нами повисает странное тепло, когда Хит придвигает свой стул немного ближе.
— Блядь, я всю жизнь думал об этом моменте, но понятия не имел, что все пройдет именно так. — Он смотрит на своего компаньона, когда существо приземляется мне в волосы, щебеча и выпуская перламутровые пузыри. Хит возвращает свое внимание ко мне, и я беспокойно ерзаю в ожидании. Вот оно. Главное откровение. — Если ты не вернешь мне жемчужину, я умру.
— А? — Я запуталась. Это не то, что я ожидала услышать. Не уверена, чего я ожидала, но точно не этого. Хит скрещивает два щупальца на груди, словно это руки. Его настоящие руки снова лежат на бедрах, как будто он намеренно пытается привлечь внимание к своей узкой талии, бедрам и низко посаженному тяжелому ремню… Угх. — И как же мне ее вернуть? Снова поцеловать тебя?
Эта мысль заставляет меня немного нервничать, особенно когда я вспоминаю, как он перекатывал эту жемчужину по своему фиолетовому языку и щелкал острыми зубами вокруг нее, прежде чем зацеловать меня до беспамятства. Но в смысле, я не могу не поцеловать его и позволить ему умереть. Как бы хреново это ни было — целовать его, когда Абраксас и Рюрик оба волнуются обо мне, — я не могу этого не сделать.
— Нет. — Он мрачно улыбается. — Ты должна трахнуть меня. — Пауза. — Или, что предпочтительнее, позволить мне трахнуть тебя.
Я вцепляюсь в края стула, красные стринги жгут бедра, мои соски темные и явно выделяются сквозь ткань белой майки. Хит замечает это, несмотря на то, что у него самого сосков нет, и смотрит на них с явным одобрением, пока я не скрещиваю руки на груди, прикрывая их. Он снова поднимает взгляд на мое лицо.
— Ты не обязана это делать. Я уж точно не заставлю тебя. Но… пожалуйста, не дай мне умереть.
В его словах сквозит нежная искренность, от которой мне становится не по себе.
— Я… ты же со мной шутишь, да? — спрашиваю я.
— Я с тобой шучу, — говорит он, и становится синим. — Я человеческая женщина. Ты самец Фалопекс. Я нахожу тебя до безобразия непривлекательным. — Он остается синим сквозь всю эту ложь, все еще странно улыбаясь мне. Теперь я понимаю, почему у него было такое выражение лица, когда я только проснулась. — Если мы не переспим, у меня осталось, — он с любопытством бросает взгляд на планшет, а затем снова на меня, — около двенадцати часов. Я умру. Справедливости ради, я должен сказать тебе, что ты не умрешь. Мы делим жизненную силу, только если ты возвращаешь жемчужину. На данный момент все, что я сделал — это отдал тебе свою. — Он звучит так невероятно грустно, когда говорит это, и я понимаю, что снова это сделала. Кроме того, он становится розовым. — Но я не хочу на тебя давить. — Снова синий. Значит, он хочет на меня давить, но не будет.
Я украла место чьей-то суженой. Или что-то в этом роде. Как я сделала с Абраксасом, когда забрала его метки и стала его парой, хотя все еще планировала уйти. Это очень похоже на ту ситуацию, за исключением того, что именно Офицер Хит вернул меня с края гибели. Спасая меня, он также спас и Рюрика, и Абраксаса.
Боже.
Я тру лицо руками.
— Я не… ты же серьезно, да?
— Как там говорит Кайла? — Он задумывается на минуту, а затем щелкает кончиком одного из щупалец, словно пальцами. Кажется, он делает это, присасывая собственную присоску к коже и отрывая ее, но я не уверена. — Точно. Серьезен, как сердечный приступ. — Он остается синим, и я прищуриваюсь. Кажется, он это замечает. — Синий, как дикая актиния. Розовый, как краб-паук. Оранжевый, как кровь.