Все же не помогли ни слезы, ни колкие слова, и девочкам пришлось довольствоваться тем, что дал им дядя. Наконец всесильный сон уложил детей в постель, и вскоре они сладко спали под мягкой овчиной. А Симеони со своим огнем не натопил, а еще больше выстудил избу. Он не стал дожидаться, пока головни прогорят до конца. «Дрова — вещь дорогая, их стоит и на завтра поберечь», — подумал он и, погасив печально мерцающий огонек, крепко захлопнул вьюшку, хотя от головешек тут же повалил в избу едкий чад. Симеони опять зажег свою обгорелую лучинку и поужинал маленьким заплесневелым кусочком хлеба и семью засохшими головами салаки из дубовой миски. Собаки жадно и умильно следили за его трапезой, за каждым движением его руки от миски ко рту и от рта к миске, но ни крошки не перепало им от Симеони. Поужинав, он скрестил руки, опустился на колени возле камня и, роняя горячие слезы, поблагодарил господа, сына Давидова, который всегда и только в великой милости своей насыщает его, грешного. Встав, он отворил дверь и начал выпроваживать собак на ночь, «стеречь дом от воров», как он выразился, хотя в Юколе, насколько хватало памяти, о воровстве никогда не слыхивали.
На дворе бушевала метель, и собакам совсем не хотелось покидать избу и шуршащую солому. Поднялась возня, окончившаяся, однако, поражением собак. Поджав хвосты, они с визгом убежали от оружия Симеони — черного от сажи березового ухвата.
После этого он, держа в зубах пылающую лучину, плотно запер крепкие двери в сенях. Вернувшись в избу, он поднял лучину и посмотрел на девочек, которые сладко спали на своей постели под мягкой овчиной, щека к щеке, пунцовые словно две маленькие розы в летнюю ночь. С улыбкой взглянув на них, он натянул овчину на голую шейку маленькой Венлы и, отойдя от детей, пробормотал: «Чего вам не спать, если живот полон каши!» Потом и сам решил наконец лечь на покой; но перед тем еще раз упал на колени, скрестил на груди вымазанные сажей руки и, роняя горячие слезы, поблагодарил господа, сына Давидова, за все оказанное добро и молил простереть над спящим домом свою хранительную длань. Он молился и за себя, и за этих несмышленышей вон там, на постели, и вдобавок за всех смертных на земле. После этого Симеони забрался на лежанку, уснул, и тепло от углей славно пригревало его ноги.
Когда около полуночи из Тоуколы вернулись батраки и служанки, в избе было холодно, холодно и мрачно. Проспав ночь в нетопленой избе, они наутро сердито посматривали на Симеони. И когда вернулись хозяева, прислуга и дети засыпали их жалобами на Симеони. Но тот будто и не слышал и, продолжая что-то тесать на сосновом чурбаке, спокойно приговаривал: «Не с чего в нашем доме жить, как тот библейский богач, сами знаете. Нет уж, нет, в нашем доме не с чего так жить».
Так вот и поживал Симеони в своем родном углу, старой Юколе, усердно трудясь и зорко следя за всеми делами как в доме, так и на полях. Однако же бывали и такие дни, когда ничто в мире не трогало его. Изредка случалось, что он возвращался из деревни сильно навеселе, и тогда шумел, расхаживая взад и вперед по избе, на потеху всему дому от мала до велика. А на следующий день он бывал совсем болен и страдал и душой и телом. Тяжко вздыхая, скрестив на груди руки, он лежал на закопченном камне лежанки, а сердце изнывало от страшного раскаяния. Но после одного события он стал пить гораздо реже, — а стало быть, ему реже приходилось и раскаиваться. Однажды Юхани привез ему из города дорогой подарок: огромную, в полпуда весом, библию в твердом, негнущемся переплете. Велики были радость и восторг Симеони, и он не переставал благодарить и превозносить брата за это доброе дело. И с тех пор он почти совсем забыл заманчивую чарку.
Теперь каждое воскресенье и каждый праздник его видели по вечерам за библией, и он гораздо реже тянулся к напитку, столь преображавшему его. Но однажды, в праздник всех святых, с ним опять случился грех. В буйном веселье он долго буянил, крутился, пока не уснул сладким сном на своей лежанке. А поутру его душу опять грызло раскаяние. И что же он тогда сделал? Стоя у стола перед раскрытой библией, он громко, точно читая проповедь, призвал к себе всех домашних, от мала до велика, положил на библию два пальца и, возведя глаза к небу, свято поклялся больше никогда не брать в рот хмельного, ни капли до самой смерти.