Настал, однако, третий день, и приятели проснулись: головы трещали с похмелья. Кончились и вино и деньги, а вместе с тем иссякли и способы выманивания у хозяек новых бутылок. И Тимо, притихший, с угрюмой физиономией, побрел домой. Он медленно плелся вдоль околицы, поднялся на неприветливую гору и все думал о своей сварливой бабе. Его суконные штаны уныло болтались, из-под жилета в красную полоску вылезла рубаха; веки подпухли, глаза налились кровью, волосы напоминали воронье гнездо, а открытая грудь раскраснелась и сверкала, как начищенный медный котел. Тимо шел с тяжелым сердцем, и сердито глядели на него леса, горы и долины. Пожелтевшая береза укоризненно покачала своей вершиной, качнулась и мрачная ель, а возле дороги, как черный ехидный гном, торчал смолистый пень. Вся природа, прежде такая ласковая, теперь казалась ему злой мачехой. Впрочем, Тимо теперь было не до деревьев, пней и камней, — он все вглядывался в даль и думал о своей воинственной бабе. Кто бы ни попадался ему навстречу — стар или млад, мужчина или женщина, — он едва удостаивал их взглядом и, пожалуй, поступил бы точно так же, пройди мимо него сейчас хоть сам великий князь финляндский{103}. С умилением думал он о доме, о жене с детьми и о работниках и все шагал сосредоточенно вперед, и время от времени из его груди вырывался негромкий вздох.
Наконец он добрался до родного двора и в раздумье остановился: хватит ли у него смелости войти в избу, и найдется ли еще на белом свете какой-нибудь способ хоть немного умилостивить разъяренную бабу? Долго стоял он, держась руками за голову и озираясь по сторонам; взгляд его упал на поленницу под навесом, и тотчас же в голове Тимо мелькнула мысль. «Придумал!» — воскликнул он про себя и стал накладывать на руку поленья. Набрав огромную охапку, он побрел к избе, надеясь таким образом смягчить строгую жену. Громко стуча ногами, он поднялся на крыльцо, вошел в сени и невинно крикнул: «Эй, откройте-ка дверь!.. Откройте дверь, дети, сын или дочка…» Маленький Иосеппи распахнул дверь, и Тимо, глядя прямо перед собой, молча вошел с ношей в избу. С грохотом сбросив дрова в угол, он промолвил: «Поленница-то все убавляется. Но не беда, в Юколе хватит лесу». После этого он отважился мельком взглянуть на свою жену. Но она глядела на него темной, мрачной тучей.
И тут же гроза разразилась. Жена подскочила к нему, крикнула: «Где ты шлялся, окаянный?» — и, точно огненные вспышки, посыпались на Тимо справа и слева пощечины. Вскоре, однако, шлепки утихли, воцарилась гнетущая тишина: то баба вцепилась ему в волосы, отчего весь мир закружился в его глазах. Но наконец обозлился и Тимо и со взъерошенной головой, красный как перец, схватил своими сильными руками жену за локти, посадил на лавку и, крепко держа ее, сказал расходившейся бабе: «Видала? А если я задам тебе трепку, да по-настоящему, по-мужски, ослица ты молодая? Думаешь, так и будешь колотить меня? Эге, ошибаешься! Не всякому я позволю таскать себя за волосы, и уж никак не бабе. Я, черт возьми, мужик с характером, и в последнее время он частенько дает о себе знать — ничего не поделаешь. Да, да, смотри, как бы я и сейчас не проучил тебя малость!» Так Тимо стращал бабу, но угроз своих не исполнил. Возможно, пожалел: все-таки он сильно любил жену. А та закричала: «Отпусти, проклятый! Отпусти сейчас же!» Тимо растерялся, не зная, отпускать или не отпускать ее. А баба опять завопила громче прежнего. Тимо разжал пальцы — и она тотчас же снова вцепилась ему в волосы. Тогда он возмутился, возмутился не на шутку и, решив: «Черт с тобой!» — гордо направился к двери. Но слишком медленно: баба налетела на него, как ястреб на красноперого глухаря, — только перья летят по воздуху. Но Тимо и ухом не повел и шествовал дальше; лишь на пороге сеней отстала жена, грозясь еще проучить его. А Тимо степенно сошел с крыльца и проговорил: «Вот как я баб учу!»
Он скрылся за зарослями хмеля, а оттуда, хитро ухмыляясь во весь рот, быстренько повернул к конюшне, поднялся на сеновал и, сбросив в стойла лошадям две-три охапки сена, растянулся на мягком, шуршащем ложе. Немного поразмыслив о «буйном нраве» своей супруги, он крепко заснул.
Наступила ночь, холодная, с заморозком, а Тимо все не возвращался. Сильно встревоженная, легла хозяйка в постель; душа ее была полна мрачных мыслей о муже: «Уж не повесился ли этот сумасшедший? Или в сердцах бросился в родник на лугу Нумменнийтту? А, может, заснул в лесу; и еще отморозит себе, бедняжка, и нос, и руки, и ноги». Так она раздумывала и под конец залилась горькими слезами: одной, без милого муженька, в постели было так сиротливо! Время тянулось мучительно долго, минута за минутой; она вздыхала, всхлипывала и чутко прислушивалась, не раздастся ли стук на крыльце или в сенях. Но проходила ночь, а шагов все не было. Наконец она встала, оделась, зажгла жестяной фонарь и собралась на поиски пропавшего. Однако идти в темень одной было страшно, она всегда боялась домовых, призраков и привидений. Ее пугала и собственная баня, где недавно умер нищий старик, седобородый Ийсакки Хонкамяки. И потому она разбудила служанку Тааву, чтоб идти вместе. Таава встала, оделась и, злая и недовольная, вышла за хозяйкой в холодную, глухую ночь. Сначала они обыскали баню, потом овин, но тщетно. Затем опять вернулись во двор, и хозяйка со слезами в голосе принялась звать мужа. Она надрывалась изо всех сил, и гулкое эхо откликалось в лесу и в дальнем овине, стоявшем на гладкой скале. Наконец они услышали в ответ какое-то хриплое бормотанье с сеновала и бросились туда. Хозяйка с фонарем в руках поднялась по лесенке и нашла Тимо, который спросонья уставился на нее, точно спасенный от волков старый баран: он не идет под защиту человека, вырвавшего его из пасти зверей, а вдруг, как очумелый, мчится вслед за волками, потом остановится, топнет и вытаращит глаза. Так и Тимо глядел теперь, не узнавая собственной жены, — верно, еще не весь хмель вышел у него из головы.