Однажды летом, в воскресный вечер, когда солнце уже клонилось к закату и покоем были объяты и воздух и лес, она сидела у стола на скамье, одна со своим ребенком. Эро отправился осматривать луга и пашни, а работники ушли в деревню. Тихо было и на дворе и в празднично убранной избе; казалось, даже пол улыбался из-под рассыпанных по нему зеленых веток. Тишину и покой нарушал только отдаленный звон колокольчиков в березовой роще на холме, где паслось стадо. Молодая хозяйка сидела на скамье и говорила ребенку, который лежал у нее на коленях и, словно ясное утро, глядел на мать. «Скажи-ка, мое дитятко, — напевно говорила она{104}, — скажи, мое дитятко, откуда узнал ты дорогу домой? — Шел я путем-дорогою, мимо Турку-города, бежал по землям Хяме воловьими тропами. — А как ты дом свой признал, мое дитятко? — Признал по белой собачке у ворот, узнал по золотому колодцу; у сарая стояли пасторские кони, а в амбаре была пивная бочка. — Как признал ты мать родимую, как отца своего узнал? — Стояла мать у печки, черпала сусло сладкое, пела песню звонкую; на шее у нее платочек, он белее снега чистого, краше радуги небесной. А как я отца узнал? Отец сидел у золотого окошечка и топорище выстругивал. — Так дорогу ты нашел, так дом узнал, так отца с матерью. Но где ж теперь твой отец, вспоминает ли он о нас? Уж верно, помнит, а коль и не помнит, то не забуду тебя я, вовеки не забуду, до самой смерти. Ты для меня — утро раннее, зорюшка вечерняя, радость и печаль моя. А отчего ты печаль моя? Ах, мир коварен, полон бурь; не один пловец сгинул в морской пучине. Скажи, мое дитятко, скажи, мое солнышко: не хочешь ли уплыть отсюда в тихую гавань вечного покоя, пока еще чисто и безмятежно твое детство? Там, у озера туманного, стоит темный дворец Туонелы; там, в тенистой роще, под росистым кусточком, ждет младенца колыбель с белой простыней и покрывалами. Послушай мою песню: она унесет тебя в царство Туонелы. Послушай песню души моей!
Так пела она ребенку, и ее голос в празднично убранной избе звенел звучнее кантеле. Кончив песню, она долго безмолвно глядела из окна в небесную высь. А небо было чистое и ясное, ни одного облачка не видно было под его круглым сводом, только ласточка, едва заметная глазу, реяла там, легкая и беззаботная, как мысль счастливца. Так сидела она, и ее щека прижалась к виску спящего младенца, а синие глаза все глядели в лазурную высь, и покоем сияло ее чело.
Тем временем муж вернулся из лесу и услышал со двора ее пение, которое еще никогда не казалось ему таким прекрасным. Он вошел в избу и сел рядом с женой; это была ласка, которую он редко проявлял прежде. Она быстро повернулась к мужу, опустила ребенка к нему на колени, прижалась лицом к его груди и залилась слезами. Он обнял ее и поправил упавшую прядь ее льняных волос. Так сидели они в этот тихий воскресный вечер на белой скамье за белым столом.
Вот так жил и трудился в своем торпе Эро, младший из братьев.
И теперь, когда я рассказал понемногу о жизни каждого из братьев, от старшего до младшего, мне хочется рассказать еще об одном рождественском вечере в доме Юхани Юкола. Ибо братья решили еще раз собраться все вместе в своем старом доме на рождество.
Все они пришли с женами и детьми, и шумно стало в просторной избе Юколы, когда на хрустящей соломе начала бегать и барахтаться ватага ребятишек. Около очага, ведя веселую беседу, сидели невестки, а дородная хозяйка Кеккури, степенная жена Тимо, мешала кашу в котле, который был полон и вскипал белой пеной. Там же, у очага, примостился и Симеони с молитвенником на коленях, готовый затянуть рождественский псалом. Остальные братья сидели вокруг стола, беседуя о былых временах, о днях, проведенных в темных лесах и на пнистой поляне у подножия шумящей Импиваары. Воспоминания о пережитых опасностях, борьбе и трудах сливались в их мыслях в одну картину, подобно тому как леса, долины, горы и высокие холмы сливаются в голубой туманной дали. И когда они теперь окидывали взором минувшие дни, все казалось им смутным прелестным сном, и в душу заползала тихая грусть. Так в осенний вечер, когда природа уже отдыхает и нежно желтеет роща, смотрит пастух издали на родной луг, где летом ему пришлось немало побегать, помучиться и пролить пота: день был жарок и зноен, вдалеке грохотал гром, тучами носились мухи и оводы, заставляя бешено метаться стадо; но под вечер он собрал его и весело, под звон колокольчиков, пошел домой. Этот самый день он вспоминает теперь со светлой улыбкой. Так седеющий на суше моряк грезит о давней буре на море: тучи окутали мглою корабль, пенистые валы угрожали смертью; но прежде чем наступила ночь, ветер утих, улеглись и уснули волны, на западе опять засияло солнце, указывая путь к гавани. И моряк с тихой радостью вспоминает эту бурю. Вот так и братья перебирали в памяти былые дни, сидя в золотой рождественский вечер вокруг стола и беседуя между собой.