А а п о. Иду, иду. Но еще одно слово!
Т у о м а с. И тысяча не поможет.
Ю х а н и. Даже если у каждого слова будет тысяча мечей.
Э р о. И у каждого меча тысяча остриев.
Ю х а н и. Хоть тысяча огненных остриев! Вот именно — тысяча, и то не поможет. Вон с этой каторги, вон из Сибири, вон из Марстрандской крепости{26}! Мы вылетим отсюда, точно семь ядер из пушечного жерла. Ведь тут, и в самом деле, пушка с ядром. Она все раскаляется да раскаляется — того и гляди выпалит. Ах, братья мои родные, дети единой матери! Вы же видели, как он накрутил на палец мой чуб, а потом сграбастал мой веник всей пятерней и так рванул, что у меня зубы лязгнули. Ох!
Т у о м а с. Я видел это, и у меня даже желваки заходили от злости.
Э р о. Я тоже слышал, как лязгнули зубы у Юхани, видел, как перекатывались желваки у Туомаса, и поначалу испугался. Но потом вспомнил, что от наказания, кроме пользы, ничего не бывает, и возблагодарил за вас господа бога.
Ю х а н и. Эх, дорогой брат, не подноси горящего фитиля к заряженной пушке, не подзуживай меня. Ей-ей, не делай этого.
Т у о м а с. Зачем ты его злишь, Эро?
Ю х а н и. Эро же канторский любимчик. Ну и пусть, пусть его! Но я-то что натворил, чтоб кантору так измываться надо мной? Разве это преступление, что у меня такая глупая голова? Еще немного, и я заплачу!
Т и м о. А я в чем провинился, что меня так немилосердно таскают за волосы? Или в том, что господь бог в своей премудрости наградил меня таким разумом?
Л а у р и. Мне тоже досталось три головомойки.
Ю х а н и. У всех нас об этом доме сладкие воспоминания. Прочь отсюда!
А а п о. Вспомни, мы заперты.
Т и м о. Дверь на запоре, на крепком запоре.
Ю х а н и. Разломится, как прутик! К тому же есть окно. Стоит раз хватить котомкой — и стекла вылетят.
А а п о. Ты совсем спятил!
Ю х а н и. Поневоле спятишь: целых два дня меня крутили и вертели, братец, целых два дня!
С и м е о н и. Но окна из-за этого мы, конечно, бить не станем. Лучше честь по чести потолкуем с кантором.
Ю х а н и. Иди к дьяволу и толкуй с ним! Окно вдребезги, и прочь из неволи! Батальон, шагом марш! — как, бывало, командовал храбрый капитан.
Т у о м а с. Дверь на крючок, Эро!
Э р о. Именно! На запоры главные крепостные ворота, когда батальон ретируется черным ходом. Дверь на крючке!
А а п о. Я предостерегаю вас!
Ю х а н и. Эх, была не была! Раз!
А а п о. Ах, бешеный, безбожник ты!
С и м е о н и. Ну вот, дело сделано. Только стекла зазвенели!
Ю х а н и. Стекла зазвенели и небеса прогремели, стоило Юсси раз хватить котомкой! Этак только Ленивый Яакко{27} умел!
С и м е о н и. Бедняги мы несчастные!
Ю х а н и. Путь свободен! Намерен ты сдвинуться?
С и м е о н и. Я за тобой, братец!
Ю х а н и. Путь свободен, Аапо! Намерен ты сдвинуться с места?
А а п о. Да что ты с кулаком своим лезешь, сумасшедший? Я пойду, пойду! Коли уж навострили лыжи, так делать нечего.
Ю х а н и. Гром и молния!
Т у о м а с. Хватайте котомки да прыгайте в окно! В сенях кто-то ходит.
Ю х а н и. Уж не кантор ли? А ну-ка, я малость намну ему бока.
Т у о м а с. Иди!
Ю х а н и. Да, это кантор. Я слегка потолкую с ним.
Т у о м а с. Иди, говорю!
Ю х а н и. Не мешай мне сейчас! Я, ей-ей, люблю тебя, братец Туомас.
Т у о м а с. Нет, не пущу тебя на разбой! Лучше прыгнем вместе в окно. Остальные вон уже несутся по полю. Ну, быстрей!
Ю х а н и. Отстань! Какого разбоя ты боишься? Я просто положу его к себе на колени, задеру полы сюртука и отшлепаю голой ладошкой. А уж эта ладонь знает свое дело. Отпусти, братец, не то сердце мое лопнет, как волынка старика Коркки{28}. Отпусти же! Сам видишь, с меня пар валит.
Т у о м а с. Если не послушаешься, мы навеки будем врагами. Помяни мое слово.
Ю х а н и. Что ж, пойдем. Но, не люби я тебя всем сердцем, ни за что бы не отступился.
Они кончили пререкаться и, выпрыгнув в окно, бросились бежать по картофельному полю кантора. Только галька позвякивала под ногами да высоко вздымались комья земли. И вскоре братья вслед за остальными скрылись в густом ольшанике.
Между тем в комнату, размахивая длинной тростью, ворвался разгневанный кантор и принялся громко окликать беглецов. Но тщетно! Братья уже вынырнули из ольшаника и понеслись по скалистому склону, затем продрались сквозь частый можжевельник, пересекли пасторский луг на мысе Неуланниеми, наконец вышли на ровную, гудевшую под ногами поляну и остановились на песчаной дороге у подножия отлогой горы Соннимяки. Они стали подниматься по усеянному валунами склону и, взобравшись на вершину, расположились на вереске под высокими соснами. Вскоре над лесом вился уж дым от костра.