Ю х а н и. Первого бездельника из Тоуколы, который попадется мне под руку, я съем живьем со всеми потрохами! Вот это и будет закон и справедливость.
С и м е о н и. Несчастный брат мой! Разве ты совсем не уповаешь на царствие небесное?
Ю х а н и. На что мне твое царствие, ежели я не вкушу крови и потрохов Матти Тухкалы?
С и м е о н и. О зверь, о зверь! Ну, просто хоть плачь.
Ю х а н и. Ты лучше поплачь об околевшей кошке, а не обо мне. Ух! Уж сделаю я из него отбивную.
Т у о м а с. Клянусь, за такие муки я все равно когда-нибудь отомщу. Ведь только волки могут так истерзать человека.
Ю х а н и. Лютые волки. Я тоже клянусь отомстить.
А а п о. Такая месть нам самим же на голову. А закон покарает их и вознаградит нас.
Ю х а н и. Но через закон их спинам не страдать от ран, как нам.
А а п о. Зато пострадают их кошельки и честь.
С и м е о н и. Прочь из головы кровавую месть, и положимся на закон. Я хочу только так, хоть мне и противно таскаться по судам.
Ю х а н и. Коли на то пошло, то Юсси и тут маху не даст. Сердце-то, правда, малость забьется, когда впервые предстанешь пред высочайшим судом, но настоящий мужчина скоро возьмет себя в руки. Я ведь еще не забыл, как был свидетелем по делу бедняжки Кайсы Койвула, когда она просила пособие своему ребенку. Я помню, как комсар{43} гаркнул: «Юхани, сын Юхани, Юкола, из деревни Тоуколы!»
Т и м о. «И младший брат его Тимотеус!» Ведь я тоже был там. И Кайса живо заполучила отца своему ребенку. Я же тоже был в свидетелях, Юхани.
Ю х а н и. Был, был. Ох, и народу там было! И в сенях, и на крыльце, и на дворе полным-полно. Я сидел в сенях, поучая Кюэсти Таммисто, что и как ему говорить на суде. Я, стало быть, толкую ему все по порядку и вот этак покручиваю пуговицу на куртке, как вдруг комсар, то бишь зазывала, заорал так, что у иных глаза на лоб выкатились и уши встали торчком: «Юхани, сын Юхани, Юкола, из деревни Тоуколы!»
Т и м о. «И младший брат его Тимотеус!» И Кайса, пес ее возьми, живо заполучила отца своему ребенку!
Ю х а н и. Да, все-таки заполучила.
Т и м о. Хотя нас и не допустили к присяге.
Ю х а н и. Не допустили. Но наша честная и прямая речь многое сделала.
Т и м о. И наши имена в протоколе дошли до самого царя, хе-хе!
Ю х а н и. Наверняка. Так вот, когда комсар крикнул, тут, признаться, сердце у Юсси малость дрогнуло, но он скоро собрался с духом. И пошел я выкладывать всю правду-истину. Слова лились, как у апостола, и плевать мне было, что весь суд покатывался со смеху.
Т и м о. Так-то оно и водится на этих судах, и все кончается хорошо. Но все-таки там и запутать норовят человека, подставить ему ножку.
Ю х а н и. Верно. Но истина и справедливость сквозь все ловушки пробьются.
Т и м о. Вот, вот. Сквозь все ловушки и подвохи. Иначе и быть не может, если только за дело не возьмется сам лукавый, которому ровно ничего не стоит превратить ночь в день, а черный деготь в простоквашу. Все это хорошо, но отчего господь бог не додумался устроить суд гораздо проще и надежней? К чему еще свидетели да запутанные следствия с крючкотворством законников? По-моему, вот как проще выяснить истину, коль уж дело такое темное, что и распутать никак нельзя: весь суд во главе с судьей выходит во двор, и там комсар или яхтфохт будет дуть в огромную берестяную трубу. Ее так и можно было бы назвать трубой правосудия. И вот протрубили бы раз-другой в божью высоту, небо бы раскрылось, и оттуда перед всем народом выступил бы ангел правосудия и спросил бы: «Что комсару нужно?» А комсар ему в ответ: «Виновен ли этот человек или нет?» И когда просветленный ангел дал бы ответ, тут уж никому бы не пришло в голову усомниться. Одно из двух: либо уходи себе с богом, либо будешь наказан по заслугам. Вот это, по-моему, был бы порядок.
Ю х а н и. Э-э, зачем столько церемоний? Послушай-ка, что я надумал. Будь я богом, я бы сделал так: пускай обвиняемый подкрепит свои слова присягой, священной присягой, и коль сказал правду — пусть отправляется на все четыре стороны; а уж если вздумал соврать, то пусть разверзнется под ним земля{44} и пусть он сойдет в преисподнюю. Вот она, самая прямая дорога к правде.
А а п о. Не худо придумано, но все же, пожалуй, лучше то, что уже установлено всемудрым господом.
Ю х а н и. Лучше! Мы тут сидим истерзанные, в болячках, с подбитыми глазами, точно мартовские коты. Разве это дело? Черт возьми! Этот мир — самая большая несуразица под божьим солнцем.
С и м е о н и. Самим господом все так установлено, ибо ему угодно испытать силу нашей веры.