С и м е о н и. Чем ближе я подхожу к божьему храму, тем больше стихает буря в моей душе и успокаивается бедное сердце. О, умный человек всегда тянется к божьей благодати, а глупец и слепец вечно погрязают в омуте грехов. О! Когда я оглядываюсь назад, страшным адом представляется мне та злосчастная поездка в город. Да, адом, и вокруг него синими огоньками пылает водка.
Т и м о. А потому, брат мой, больше никогда так не делай, умоляю тебя. Разве такое годится? Дни и ночи напролет заливать глотку дорогим трактирным вином, да еще пить сироп, словно ты важный господин. Ну, ну, это не упрек тебе, а просто братское наставление.
С и м е о н и. Дурно поступил я, да и все мы, когда взялись гнать и попивать это зелье. И давайте все вместе постановим навсегда бросить эту проклятую отраву. Ведь из-за нее добрый человек скотиной становится.
Ю х а н и. Прямо-таки свиньей! И даже хуже этой хрюкающей твари! А потому мы сейчас навсегда распрощаемся с водкой, и пусть она, во имя господа, оставит нас в покое. А теперь, Аапо, расскажи-ка нам ту присказку о свинье в луже. Мы ее когда-то слышали от нашего слепого дядюшки. Пока идем, ты ее и расскажешь.
А а п о. С большой охотой! И пусть она навсегда отвратит нас от проклятого яда!
И вот что рассказал им Аапо:
— Было воскресное утро. Жарко палило летнее солнце. В грязной луже валялась свинья и поглядывала на народ, проходивший мимо нее в церковь. С завистью и болью в сердце смотрела она на человека, благородного и красивого, и не могла забыть, как безобразна она сама. А лица иных прохожих светились таким сиянием, что свинья в сильном смущении совсем отвернулась. И она гневно возроптала на бога, который не создал ее человеком. Вдоволь похрюкав и побрюзжав, она растянулась на земле, закрыла свои маленькие глазки и уснула. А когда проснулась, рядом оказался компаньон — какой-то пьяница, который скатился в лужу и вот-вот готов был захлебнуться грязью. Свинья увидела беду и пожалела пьяницу; вцепившись клыками в ворот, она вытащила человека на сушу. Свершив это доброе дело, свинья поглядела с минуту на человека, поморщилась и сказала: «Эх ты, несчастный! Ведь ты так безобразен, что смотреть на тебя противно». Сказавши это, свинья, похрюкивая, пошла прочь и принялась рыть землю.
Ю х а н и. Занятная присказка… А вон там будет Юкола, и хорошо, что мы обойдем ее сторонкой. Ведь сердце разорвется от тоски, если мы увидим свой родной дом. Да и Тоукола с нашими недругами остается в стороне; это тоже не худо. Видишь ли, я боюсь, что стоит нам только встретить их да услышать хоть одну насмешку, как я сразу же, точно кошка, вцеплюсь им в горло. Я еще не забыл, какую взбучку они мне задали, да и свою клятву о страшной мести помню.
Т у о м а с. Я тоже не забыл два случая.
С и м е о н и. Мы должны все простить и забыть.
Ю х а н и. Так и быть, коли они смиренно покаются и попросят у меня прощения, я охотно все забуду, даже руки им пожму со слезами на глазах. Но пока они не сделают этого и будут зубоскалить на мой счет, я тоже буду упрямиться и так скрипеть зубами, что искры посыплются.
Беседуя так, братья подошли к усадьбе Таммисто. На дворе стояло много народу, мужиков и баб, и далеко раздавался голос, который то и дело выкрикивал: «Раз, два, три!» — а потом спрашивал: «Кто больше?» Это был принудительный аукцион{80}, которым ведал сам ленсман, сидевший за столиком у крыльца и записывавший в книгу имена покупателей и цены товаров. Как раз шла продажа скота. Братья стояли в крайнем недоумении, пытаясь понять, почему подобным делом вздумали заниматься в воскресенье. А дело было в том, что в пылу беспробудного пьянства в своей глуши братья просто-напросто потеряли счет дням — у пьяного они летят быстро. В действительности же был понедельник, самый настоящий будничный день, который братья приняли за воскресенье и потому с книжками в руках зашагали в церковь.
Они оглядывались по сторонам, чтобы увидеть Кюэсти, своего верного друга. Но хозяина дома здесь не было: он ушел далеко в поле и бродил там, глядя в землю и напряженно о чем-то раздумывая. Юхани спросил наконец у стоявшего поблизости мужика, как же осмелились проводить торги в воскресенье, в святой день. Словно лесной пожар, покатился тут хохот от одного человека к другому, через всю толпу, и только тогда братья догадались, в чем дело. Долго стояли они под градом насмешек, ошеломленные, с красными от смущения лицами. Их окружили парни Тоуколы и с издевкой стали расспрашивать о новой вере Импиваары, о ее летосчислении, о том, как называется по их календарю восьмой день недели. Братья слушали молча, но вдруг в их сердцах вспыхнула ярость — и тогда разразилась буря. Как спущенные с цепи псы, бросились они с криками на парней Тоуколы, и на дворе Таммисто началась страшная драка.