4. Бьёрн
Все это уже однажды было и теперь повторилось в точности. Только не шаль Унн валялась на черном прибрежном песке, а та тюленья шкура. Как только она ее разыскала? Зачем тащила за собой до самой воды, а потом бросила? Ветер свежел, прибой накатывался на берег. За моей спиной сгрудилось семеро наших детей. Они молчали, как и я, видать, понимали, что Унн нас покинула навсегда. Даже младшенькая. Но не ревели покуда — и то спасибо. Тогда, в первый раз, я не смог смириться с тем, что она ушла. Знаю, многие меня сумасшедшим считали, вон пастор даже напрямик мне это говорил. Да что он-то знает о том, как оно бывает, если любишь кого-то? Сам-то не женился, так и помрет, поди, холостяком. А на меня-то никакое затмение не находило. Просто я знал, что не могла моя Унн руки на себя наложить. Вот и подумал я — ошибаются они все, не пошла она в воду. А куда пошла? Кто знает. Может, птичьих яиц набрать решила, да и заблудилась в скалах. Я верил в это — одну неделю, другую. Потом перестал. Но не мог перестать искать ее. Так, до первых снегопадов и бродил, высматривал ее по гротам да пещерам. А нашел — на том самом месте, где ее следы видели. Сидела она на песке и смотрела по сторонам так, словно впервые в нашей бухте оказалась. Из одежды на ней была только дрянная тюленья шкура, а волосы были мокры, словно она действительно вышла из волн. Пал я тогда на колени, на мокрый песок, и возблагодарил Господа нашего. А потом подхватил жену на руки, хоть она и узнавала меня, да понес домой. Думал — удержу ее при себе, да не вышло. Спасибо Всевышнему и за те двадцать лет, что была она со мной. Но в этот раз искать ее не буду. Почему? Потому что теперь знаю, что не в Мирдале ее дом, да и не на земле вовсе. Разве я не понимал, почему неловки стали руки моей жены? Почему стали шире глаза? И что за тонкие щели у нее под ключицами? Потому и прятал ее от соседей. И только на руку мне была их злоба. Да и запрет появляться в божьем храме — тоже был на руку. Знала про то и Марит, но она, даром что блаженная, никому бы не выдала, любила она мою Унн. В одном был прав старый пастор Йоуханнес — моя жена, когда я нашел ее, принадлежала уже не земле, а морю. Уж не знаю, зачем полезла она в воду. Может, высматривала баркас мой вдали, зашла в прибой, да тут ее волной накрыло и потащило прочь, к выходу из бухты. Должно быть, так и было. И, чтобы спастись, пришлось моей Унн отказаться от человечьей своей природы. Пришлось отрастить жабры, чтоб дышать и тонкие перепонки, чтобы грести под водой. Это я уже сам понял, когда раздумывал над всеми этими чудесами. А ведь в старых легендах о таких вещах говорится. Почему бы им не быть правдой?
5. Марит
Вот и ушла Унн Гвендурдоттир навеки, не под силу ей оказалось противиться зову морской твари. Помню, как принес ее Бьёрн с берега бухты. Я тогда помогала ему отогревать Унн да приводить в чувство. Я ведь сразу все заметила — и жаберные щели, и перепонки на пальцах. И то, что тюленья шкура, в которую была наряжена Унн, выделана не людскими руками — верно, очищена она была каменным ножом на дне морском. Я все поняла. И сказала Бьёрну то, что думала. Да он и сам многое заметил и понял. Вот только Бьёрн не согласился с тем, что надо бы отпустить рыбку в море. Сказал — по своей воле она вернулась ко мне, не насильно я ее увел. Что ж, надеюсь, не будет нам всем через Унн беды. Потому что их много, очень много, — таких, как Унн, и других, вовсе уродливых и странных. Их гораздо больше, чем нас. Они резвятся в морских течениях, обитают в каменных башнях, похожих на соты. Они, как и мы, пасут стада и охотятся. Они сеют горькую морскую траву. А еще — изготавливают разные вещи. Странные и опасные. Эти существа смутно мелькают в наших преданиях — откуда-то наши пращуры знали, что водный народ недобр и умеет колдовать. Я уверена — они с любопытством за нами наблюдают. Иногда выходят по ночам и смотрят выпуклыми светлыми глазами на светящиеся окошки в домах Мирдаля. И думают свои нечеловеческие, неизъяснимые думы. Мои глаза открылись в тот август, когда исчезла Унн. Спустя неделю после ее пропажи рыбаки с южного побережья принесли весть о новом островке, что подняло землетрясение со дна морского. Он был черен, как деготь, — говорили они, — и над ним кружили птицы. Тучи птиц, покрытых черными растрепанными перьями, словно нищие — лохмотьями. Люди с юга утверждали, что подобных птиц они не видали прежде, хоть и рыбачат в этих водах всю жизнь. Крики этих пернатых вселяли в сердца тревожное ожидание чего-то плохого. Никто из рыбаков не рискнул пристать к черному острову. Впоследствии говорили про него разное — что в первый же год разрушили его зимние шторма, что он просто исчез, как не было. А кое-кто видел, как поглотила его бездна, закипев и выплеснув в небо фонтан соленой воды. Я знаю, в ту самую ночь, когда недра, содрогнувшись, вытолкнули этот клочок суши, впервые явилось мне во сне порождение бездны, и проникла в мои уши дикая песня моря. А утром того же дня Унн впервые ушла вниз, к водным. Почему только мы с ней из всего поселка слышали зов? Не ведаю о том, могу лишь догадываться. Но все же, Бьёрн, береги детей. В них течет кровь Унн.