— А Полина в курсе? — наконец прервала молчание Кристина.
— Нет.
— И когда ты собираешься сообщить ей?
Завязин нахмурился и потупил глаза.
— Глеб, она должна знать, — в упор смотря на друга, настойчиво сказала Кристина.
Завязин молчал, неподвижным взором вперившись в стоявшую перед ним рюмку с водкой.
— Ты же понимаешь, что я вынуждена буду рассказать ей все?
Услышав ясное и твердое намерение подруги передать их разговор Полине, Завязин скорчился в раскаянии и, опустив локти на стол, закрыл лицо ладонями, начав сотрясаться в бесшумном рыдании.
— Что мне… остается делать? — сказал он прерывающимся плачем голосом. — Она беременна… Это мой ребенок. Не могу же я бросить их?!
Он поднял на Кристину залитые слезами глаза и, увидев, что лицо ее было преисполнено теперь лишь сочувствием и жалостью к нему, вдруг прорвался:
— У меня нет выхода, Кристина!.. Представь, каково мне сейчас будет с новорожденным. Это же такое испытание!
— Что тебе, в новинку, что ли? Вспомни время, когда дочка маленькая была. Наоборот, здорово! — при виде слез невольно проникнувшись жалостью к другу, взялась утешать его Кристина.
— А с ней как мы будем жить? Ты же прекрасно знаешь, что происходит в отношениях, когда появляется маленький ребенок…
— Привыкнете. Ничего страшного.
— Мы и сейчас-то нормально общаться не можем. Постоянные придирки, ругань!.. Мне ходить к ней тяжело!
— Ты что, не у нее живешь?
— Уже третьи выходные по гостиницам ночую… Ей двадцать два, Кристина! А мне сорок два. Она же мне рога ставить начнет, так что я скоро в двери проходить не буду!
— С чего ты взял?
— Все молодые такие… Сама посуди: через восемь лет ей будет тридцать, а мне уже стукнет пятьдесят.
— Брось, Глеб. Нормально все будет… — вновь принялась успокаивать его Кристина.
Жадно впитывая всецелое сочувствие и понимание подруги, Завязин еще в течение часа продолжал слезно сокрушаться на свою безрадостную участь, утешаясь собственными проблемами и страданиями, которые компенсировали его глубинное чувство вины перед супругой. Большая часть этих трудностей, переживаний, опасений рождалась у него буквально на ходу, но он тут же всецело проникался ими. Своими жалобами и сожалениями он бессознательно стремился оправдаться, убедить Кристину, а вместе с ней и себя, что нисколько не довольствуется сложившейся ситуацией. Измученная душа Завязина кричала, что он не виноват в случившемся: не он являлся причиной произошедшего, потому что все это не предвещало ему ничего хорошего, а наоборот — он такая же жертва обстоятельств, как и Полина. Упиваясь утешениями Кристины, которые лишь подтверждали справедливость его слов, он в бессознательном порыве усердно складывал с себя вину, желая получить от подруги еще больше ее успокоительного сострадания.
Чутко внимая выплеснувшимся на нее откровениям, Кристина старалась не прерывать Завязина, а только утешала и все больше слушала; когда же друг ушел, вернулась на кухню, где еще с полчаса сидела за столом, механически допивая оставшееся в бутылке вино. Расплывшись в открытой улыбке, она отрешенно перемещала по комнате широко распахнутые, блестевшие в ажиотаже глаза, заново по нескольку раз прокручивая в голове случившуюся только что беседу и размышляя над ситуацией. Разговор с Завязиным всколыхнул и взбудоражил в Кристине самые разнообразные чувства и мысли, но главенствующим среди них было то, как она на завтрашней вечеринке сообщит Полине свое ошеломительное известие. С ликованием раздумывала она о сенсации, которую произведет, в трепетном волнении предвкушая первые и оттого самые яркие эмоции подруги, свидетельницей которых ей случится стать.
Глава III
С утра в субботу сразу после завтрака Ольга засела делать с дочерью задания по математике. Данный предмет давался Саше с большим трудом, и сколь ни жалко было ей свои без того постоянно загруженные домашними хлопотами выходные дни, она твердо решила во время летних каникул каждую субботу выделять по два часа на занятия с дочкой, чтобы немного подтянуть ее знания. Но, как всегда бывает с благими намерениями, сразу же возникли неодолимые препятствия, грозившие сорвать ее начинания.