— Вика, что такое?! — спросил Ринат, подскочив к ней и взяв под плечо.
В этот раз не оттолкнув мужа, вообще никак не отреагировав на его приближение, Вика вся вдруг скривилась, скрючилась и, обхватив ладонями живот, мучительно сдавленно застонала.
Глава V
— В чем проблема? — теряя самообладание, вытаращила глаза Люба. — Объясни мне, в чем проблема?
— Да нет никакой проблемы, — сердито пробубнил сидевший напротив за столом Завязин. — Что ты так завелась?
— Что я завелась? Что я завелась?! — в негодовании повторила Люба. Вопрос любовника, который или действительно не понимал всю невозможность ее положения, или откровенно издевался над ней, стал последней каплей ее терпения. — Три месяца прошло! Ты говорил, что мы переедем еще до родов, потом обещал организовать все, пока я буду в отделении! И ничего! Три месяца мы ютимся в однокомнатной съемной квартире!!! — воскликнула Люба, уже перейдя на крик, но вдруг резко замолчала, замерла и стала сосредоточенно вслушиваться в коридор.
Завязин тоже насторожился, но ничего не услышал — в квартире установилась полная тишина.
— Мы ежемесячно платим за аренду семь тысяч, — вновь обратилась к нему Люба. — Для чего? Денег и так не хватает — все никак не можем зимний комбинезон купить. Сколько ты еще намерен тянуть?.. Ты нашел квартиру?
— Я же тебе уже говорил, что да.
— Ее устраивает?
— Да.
— И что? Когда мы переезжаем?
— …На следующих выходных, — не сразу ответил Завязин.
— Нет… Нет! — выпалила Люба. — Так не пойдет!
— Да что с тобой? Всего недельку подождать.
— Сколько ты меня уже просишь «недельку подождать»? Два месяца? Три? Не могу я больше ждать! Тебя, конечно, это не волнует — на работе до самого вечера пропадаешь. А обо мне ты подумал? О сыне ты подумал? Посмотри, какое здесь отопление. Я в двух кофтах по дому хожу.
— Мальчик плачет, — сказал Завязин, услышав доносившееся из комнаты тихое отрывистое кряхтение только-только проснувшегося малыша. — Ты подойдешь?
— Что ты мне указываешь?! Слышу, что плачет!!! — яростно вскричала Люба, вдруг вспыхнув в гневе на Завязина. Он опять, как и во все эти три месяца, сказал «мальчик плачет», имея в виду собственного сына, Алешу, и в этих словах, в интонации, с которой он произнес их, было столько обезличенного, столько отстраненного, что душу ей скрутило сильнейшей обидой и болью. Но, ясно ощущая скрытый в обращении Завязина эмоциональный посыл, Люба в то же время совершенно не осознавала его и потому сама не смогла бы объяснить сейчас, что именно так вывело ее из себя.
Пройдя в комнату, к детской кроватке, и только взглянув на виднеющуюся из-под складок теплого пухового платка головку сына, Люба сразу же почувствовала, что он не голоден, не встревожен животиком, мучавшим их последнюю неделю, а проснулся из-за шума и с удовольствием поспал бы еще часик-другой. Она поняла это по умиротворенному выражению его личика, по чуть приоткрытым расслабленным губкам, по обращенному на себя безмятежному заспанному взгляду, вовсе не осознавая, на основании чего пришла к своему убеждению. Врожденная женская способность Любы на подсознательном уровне улавливать, считывать малейшие оттенки эмоционального состояния окружающих, подкрепленная к тому же тем, что она, вот уже три месяца находясь с сыном каждую минуту его бодрствования, наблюдала, переживала, пропускала через себя любые изменения в его поведении и настроении, незаметно для нее в одно мгновение проделала всю работу, предоставив ей готовый однозначный и абсолютно точный вывод.
Сняв плотно подоткнутый со всех сторон платок, Люба взяла сына на руки и, опустившись на диван, принялась укачивать. Взбодрившийся с появлением матери малыш некоторое время внимательно наблюдал за ней, шаря в воздухе свободной ручкой, будто пытаясь дотронуться до ее лица, но скоро сон вновь настиг его, и он, закрыв глазки и уткнувшись личиком ей выше груди, забылся в неге. Увидев, что умиротворенный в ее объятиях чувством безмятежного спокойствия сын задремал, Люба вновь переключилась на волновавшие ее мысли.
Последние месяцы, с того самого момента, как ее выписали из роддома, Люба мучилась постоянной тревогой перед будущим, будущим уже не только своим собственным, но и своего ребенка. Не убогое отопление и постоянный риск простудить малыша, не ограниченность в деньгах и даже не стесненные жилищные условия крохотной однокомнатной съемной квартиры, которыми она упрекала Завязина, беспокоили ее больше всего. Главной причиной обуревавших Любу волнений было то, что вопреки всем обещаниям и уверениям любовника в их отношениях не появилось ровным счетом никакой определенности. Они по-прежнему продолжали жить на съемной квартире, в квартире Завязина по-прежнему продолжала жить Полина, которая по-прежнему оставалась его законной супругой. Все это не давало Любе покоя, изматывая душу неуемными страхами. Отдавая себе ясный отчет, что они с любовником, в сущности, никак не связаны друг с другом и тому не составит никакой проблемы уйти от нее (для этого ему достаточно было просто съехать домой, где его в привычной обстановке уже ждала супруга безо всяких младенцев на руках), она прекрасно понимала всю зыбкость своего положения.