Глава VII
Отвезя с утра на работу Ольгу, у которой по субботам были занятия в университете, Юрий поехал в ремонтную мастерскую. Неделю назад, как только ударили морозы, у него загремела подвеска в автомобиле: с каждым днем звук становился все более угрожающим, и нужно было срочно принимать меры. Пробыв на станции техобслуживания до обеда и узнав в конце концов, что машину придется оставить здесь на два дня, он, порядком раздосадованный этим обстоятельством, на такси отправился за Ольгой, которая к тому времени тоже уже освободилась.
Оказавшись у условленного места и не найдя жены, Юрий попросил таксиста повременить, а сам двинулся ко входу в университет. Необходимость дожидаться супругу, где бы и по какой причине это ни происходило, всегда очень нервировала его. Зная за собой эту черту характера, он старался звонить и предупреждать Ольгу о приезде заранее, как поступил и в этот раз; но сейчас ее не было, и Юрий, уже не в меру заведенный тем, что машина осталась на два дня в ремонтной мастерской, да к тому же что таксист за ожидание накрутит лишние деньги, достал было телефон, чтобы обрушиться на жену в негодовании, когда увидел ее, выходившую из университета.
Шустро перебирая ногами по ступенькам, на бегу поправляя впопыхах плохо обернутый вокруг шеи шарф, Ольга спешила ему навстречу.
— Где ты пропадаешь? — строгим недовольным тоном обратился к ней Юрий.
— Меня декан задержала. Не могла же я сказать ей, что мне некогда, — быстро проговорила Ольга, стремясь с ходу оградить себя от нападок супруга.
— Ты же знаешь, что я на такси приехал. Счетчик-то тикает.
— Ну и ничего страшного. Такое бывает раз в год… Я на кафедре единственная, которая боится даже на минуту опоздать. Надо мной все женщины смеются: если за ними мужья приезжают, то по полчаса их ждут, пока те чай допьют, поболтают вдоволь о том о сем. Я же как полоумная бегу к тебе, только ты позвонишь…
— Все. Давай не будем сейчас, — подойдя к такси, прервал ее Юрий, меньше всего желая обсуждать этот вопрос в присутствии незнакомого человека.
— Что с машиной? Все плохо? — спросила Ольга, когда муж, обойдя такси, сел к ней на заднее сидение.
— Да нет. Ничего серьезного. Просто накопилось по мелочи. В понедельник готова будет.
— Ты Сашу не забирал? — продолжила Ольга, уже успевшая соскучиться по дочери, со вчерашнего дня гостившей у Кристины.
— Когда? Я только из автосервиса — четыре часа там проторчал, — пылко, будто оправдываясь, ответил Юрий.
— Надо забрать ее скорее. Кристина уже почти сутки с ними двумя возится.
— Так что сейчас, к Кристине?
— Нет, давай сначала домой. Я переоденусь, и пойдем, — сказала Ольга и, вдруг вся встрепенувшись, горячо воскликнула: — Ты не разговаривал с ней сегодня?! Она мне звонила! Представляешь, у Гатауллиных дочка крылья попугаю отрезала!
— Что? — переспросил Юрий.
— Даша отрезала попугаю крылья! — повторила Ольга, вытаращившись на мужа округлившимися в волнении глазами.
Слушая сейчас супругу, смотря в ее потрясенное, несколько даже испуганное лицо, Юрий вместе с тем ясно уловил глубинную природу охватившего ее оживления, и ему вдруг сделалось не по себе.
Сколь свойственно людям обсуждать, а по возможности и осуждать семьи, в которых происходит что-то недопустимое с точки зрения принятых в социуме морально-этических норм. Стремление озвучить, обнаружить какие-либо возмутительные, невозможные проявления очень велико — это мощный повод удовлетворить свое желание значимости. Выявляя, разбирая их, человек таким образом реализует и утверждает посыл: «какой кошмар, до чего ужасные вещи происходят у них», и это подпитывает ощущение его собственной значительности, собственного морального превосходства.
Если речь идет о незнакомых, то все это выражается явно и открыто, и люди категоричны и бескомпромиссны в своих суждениях. Но если случай относится к коллегам, друзьям или родственникам, для развитой культурной личности является неприемлемым открыто перетирать подобные ситуации, и тогда человек либо отстраняется от обсуждения, подавляя желание озвучить свое мнение о произошедшем, либо пытается не столько осудить, сколько понять, оправдать случившееся. К числу последних относилась и Ольга.
Отзывчивость и сострадание окружающим являлись настолько неотъемлемыми от личности Ольги, что при обсуждении подобных возмутительных ситуаций для нее было невозможно даже просто порицать кого-то, не говоря уже о том, чтобы проявить веселость или злорадство, и она в таких случаях всегда искренне сопереживала знакомым. Но как ни глубоко было спрятано в ней это чувство волнительной сенсации, как ни скрывалось ее острое желание вынести вопрос на обсуждение под социально приемлемым внешним шоком и недоумением, Юрий почувствовал этот ее глубинный мотив: мотив, заставивший супругу, лишь только она вспомнила об услышанном известии, с ходу озвучить его. Он ощутил это внутреннее побуждение во взгляде жены, в нотках ее голоса, в том внезапно охватившем ее оживлении, которое ясно свидетельствовало, что ей очень хочется, прямо не терпится рассказать ему об этом кошмарном происшествии; и ему стало неприятно.