Юрий с Каюмовым хорошо знали эту историю: Ринат регулярно вспоминал ее. Это было одно из лучших его достижений на любовном фронте, и он с удовольствием делился им с друзьями и знакомыми.
Слушая рассказы Рината о его похождениях, Юрий иногда чувствовал в душе какую-то досаду за себя, что-то наподобие чувства собственной неполноценности, особенно если у него самого долгое время не случалось никаких новых побед в этой сфере; но сейчас, наоборот, испытав вдруг ощущение своего несомненного превосходства, он всю историю просидел со спокойной уверенной улыбкой на лице, а когда товарищ закончил, обратился к нему:
— Зачем ты это рассказываешь?
— В смысле «зачем»? — недоумевающе посмотрел на него Ринат.
— В прямом. Зачем ты это рассказываешь?
Ринат на секунду задумался, по-видимому, впервые озадачившись таким вопросом.
— Похвастаться, — ответил он прямо. Со свойственной ему внутренней решимостью Ринат смело и честно признавал очевидные факты, никогда не поддаваясь соблазну начать уклоняться и увиливать из неудобных ситуаций, на ходу придумывая нелепые и абсурдные утверждения и тем самым давая возможность собеседнику загнать себя в угол.
— Точно. Похвастаться, — лукаво сощурившись, несколько раз согласно кивнул головой Юрий. — А хвастаться нехорошо, — сентенциозно заключил он, озвучив знакомую каждому со школьной скамьи истину, и с ироничной улыбкой посмотрел на Каюмова, который в ответ тоже улыбнулся, принявшись открывать свою бутылку с минеральной водой.
В этот момент в квартире раздался звонок домофона, и Юрий пошел в коридор.
— Здорóво! — заходя в квартиру, поприветствовал его Рукомоев.
— Здорóво.
— Как жизнь? Бьет? — с этими словами Рукомоев устремил на друга цепкий взгляд, будто пытаясь выхватить малейшее эмоциональное движение в его лице; губы его сложились в улыбку, но сквозь их неестественно искривленную линию сквозили скрытые эмоции какого-то злорадного предвкушения.
— Не понял? — пожимая протянутую руку, растерянно, но совершенно спокойно посмотрел на товарища Юрий.
— Бьет ключом? — с ходу как ни в чем не бывало добавил Рукомоев, уже заметно мягче и беспечней. Прощупав друга на внутреннюю слабость и поняв, что в этот раз ее нет и следа, он тут же ловко откатил назад.
— Не то слово, — просиял Юрий и, пригласив товарища, вернулся на кухню, куда через минуту, сняв куртку и разувшись, прошел и Рукомоев.
Антон Рукомоев представлял собой невысокого, худого, даже тщедушного мужчину и, будучи ровесником собравшимся сейчас на кухне товарищам, выглядел года на четыре моложе их. Его широкое плоское лицо с низким лбом и скошенным подбородком обладало резкими нелепыми чертами. У него были маленькие голубые глаза, узкий с крупными плотными ноздрями нос и большие бесформенные губы, верхняя из которых то и дело как бы вскидывалась кверху, оголяя дешевые темнеющие у десны керамические коронки, установленные на месте двух центральных передних зубов. Волосы его, как и брови, были светло-золотистого цвета: тонкие, прямые и сальные, они ровным слоем облепляли собой голову, уши и лоб молодого человека. Из-под истонченной бледной кожи у Рукомоева то тут, то там синели выпуклые вены, а щеки были сплошь изрыты глубокими темными оспинами, придавая ему болезненный и отталкивающий вид.
— О! А это что у тебя? — поздоровавшись с друзьями, сказал Рукомоев, направляясь прямо к подвешенной у окна клетке.
— Канарейка.
— Ты что, в первый раз видишь? — удивился Ринат. — Она полгода назад появилась.
— В первый раз.
Подойдя к клетке, Рукомоев наклонился, почти вплотную приблизив к ней свое лицо, и принялся наблюдать за сидевшей внутри птицей. Увидев его, канарейка отскочила на дальнюю жердочку, которая была у задней стенки клетки, и, насторожившись, тоже стала разглядывать незнакомца, резко повертывая головку то в одну, то в другую сторону.