В старой кожаной сумке глухо зазвонил телефон. Азей расстегнул «молнию», достал его, прочитал имя на потертом экране.
— Брат звонит.
Милене было все равно.
— Да? — сказал Азей в телефон, с удовольствием наблюдая, как зашевелились встревоженные соглядатаи.
Две минуты он ничего не говорил, только слушал. С каждой секундой лицо его светлело.
— Спасибо, брат, — ответил он наконец и повернулся к Милене:
— Он жив. Ты понимаешь? Слышишь меня? Наш Дивей жив! Я сделал все верно! Нянька не поняла, что я подменил малышей. Она просто испугалась, увидев агонию ребенка. А болтун водитель запомнил диагноз, который я ему назвал. Они успели, они не жалели денег, думая, что помогают Эстону. Его прооперировали сразу же. Он лежал в лучшей клинике. С ним работали лучшие врачи. А когда подмена обнаружилась, было уже поздно что-то менять…
Азей заплакал.
Соглядатаи перешептывались, переглядывались, не зная, как им реагировать на происходящее. Они должны были просто сопроводить пару до самолета, убедиться, что те сели на рейс. Но сейчас происходило что-то странное.
Азей встал, кулаком размазал слезы по лицу.
— Слышите, вы, динозавры! — зло обратился он к залу. Соглядатаи медленно направились к нему. Выражение их лиц не предвещало ничего хорошего, но разве что-то могло сейчас напугать Азея?
— Вы вымираете! — объявил он. — И вы ищете свежую кровь, чтобы продлить свою жизнь. Только все это бесполезно!
Соглядатаи вцепились в него, потащили вниз. Он сопротивлялся, продолжая кричать:
— Вы забираете наших детей, потому что не можете иметь своих. Но это не поможет, потому что вы делаете их такими же, как вы сами!
Ему закрыли рот — он укусил чужую ладонь, разорвал кожу острым обломком зуба.
— Вы динозавры! Динозавры!
Десятки лиц были сейчас обращены к нему. Недоумевающих, смеющихся, напуганных — разных.
— Вы все умрете, — равнодушно объявил Азей и, отталкивая пыхтящих соглядатаев, полез со скамьи. — Вы уже умираете…
Он сел на пол, закрыл голову руками, не обращая внимания на сыплющиеся удары. Он улыбался, вспоминая своего сына и последний день, который они провели вместе.
Вместе с динозаврами.
Азей верил, что скоро он вернется сюда. Вернется — и заберет своего сына.
Чего бы это ему ни стоило…
Михаил Тырин
Отпуск за храбрость
Федор стоял на крыльце и глядел на изгиб выходящей из-за холмов дороги. Слабый ветерок не спасал от жары, лишь слегка шевелил седые, однако же еще густые и жесткие волосы. Прищуренные глаза внимательно следили из-под ладони за маленькой точкой, бегущей вдали по серой извилистой полоске и оставляющей за собой длинный пыльный хвост.
— Марьяна, ну давай же скорей, едут ведь! — крикнул Федор, не поворачиваясь.
— Да бегу уже! — на крыльце дома, завязывая на ходу платок, появилась Марьяна — немолодая уже, но статная, гибкая и по-своему привлекательная женщина. — Борщ с огня снимала.
— Борщ… — Федор невольным движением оправил пиджак, стряхнул со штанины прибитую ветром соломинку.
Небольшой зеленый автобус с яркой военной эмблемой на боку остановился напротив калитки. С коротким шипением открылась дверь, потом закрылась. И автобус, поднатужившись, тронулся дальше, переваливаясь на неровной колее.
А на дороге остался совсем молодой парнишка в черно-сером солдатском комбинезоне, с небольшим рюкзачком на плече. Был он худой и какой-то блеклый на первый взгляд. Лишь яркой искоркой горела единственная медаль на его груди.
Он медленно, словно опасаясь чего-то, подошел.
— Добрый день… Здесь живут Марьяна Денисовна и… Федор… Федор Иванович?
В руке он мял какую-то бумажку.
Федор чуть улыбнулся.
— Да ладно уж, какие мы тебе Федор-Ивановичи… Вот мамка твоя. А я — батя. Так и называй. Ну проходи, проходи, — Федор распахнул калитку. — Здравствуй, сынок, заждались тебя.
Паренек не двинулся с места. Лишь быстро переводил смущенный взгляд с одного родителя на другого.
— Да что ты застеснялся-то! — Федор взял парня за рукав и буквально затащил во двор. Крепко обнял его, затем то же сделала и Марьяна.
— Меня Ахмедом зовут, — спохватился солдат.
— Да уж помним! — коротко рассмеялся Федор. — Давай мне вещи, проходи в дом, обедать будем.
На самом крыльце Ахмед вдруг остановился.
— Пахнет у вас тут как… Травой, речкой…
— Будет тебе и трава, и речка — все будет. Ты проходи, сынок.