— Ты шевелись, — грубовато сказала ушастая охотничья собака.
— Не понял? Не поняла, то есть, — сказала болонка. — Чем шевелить?
— Лапами, естественно.
— Сама шевели.
— Чем?
— Ушами. Чем еще? У тебя они такие большие, висячие. Как махровое полотенце в Хилтоне.
— В Хилтоне белые полотенца.
— Думаю, там уже нет никаких полотенец. Ни белых, ни серых.
Все их воруют.
— Да. Но я бы не взяла.
— Ты бы не взяла?!
— А чему ты так удивляешься?
— Да ничему, просто я уверена, что ты бы взяла.
— Нет, ни за что. Они же американские. Или английские. А вот ты бы точно взяла. И не одно.
— И сколько, по-твоему, я взяла?
— Три, не меньше.
— Нет.
— Да.
— Не злословь напрасно.
— И не напрасно тоже. Давай проверим твою сумку! — Дама, предпочитавшая считать себя знаменитым йоркширским терьером, с самым серьезным видом потащила на себя большую зеленую сумку.
— Ах ты — слово на букву б — мудро ответила бархатная ушастая и ударила этой сумкой младшую по голове. Та свалилась практически замертво.
— Мотя, Мотя, ты жива? — она открыла походную фляжку с французским коньяком — именно такой любила госпожа де Сталь — и немного полила в рот Моте.
— Что ж ты делаешь, сука?! — закашлявшись, произнесла болонка.
— А что такого, спрашивается, я сделала?
Мотя лежала на траве, раскинул руки и смотрела в почти чистое небо.
— У тебя совершенно нет юмора. Ты это знала?
— Нет. А у тебя его тоже нет. Ты не знала?
— Хватит, Тетя, ругаться между собой. Мы уже так много прошли, что скоро, я думаю, нам встретятся люди. Тогда и позлословим.
— Встретить бы того идиота, который злослов… то есть облаивал посетителей Лувра. Я бы показала ему собачью позицию.
— Ты что, в него влюбилась? — спросила Мотя.
— То же мне Микеланджело Буонаротти! Нашла, в кого влюбляться. Мудак какой-то. Чуть меня за ногу не укусил.
— А может это он любя.
— Да на — слово на букву х — мне такая любовь! Зубы вышибу!
Соленые, как раз в это время уже девятый день, как наконец-то встретившиеся любовники Бальзака, не вылазили из постели. Их пищей были только горький шоколад и шампанское Брют со льдом.
— И никаких текил? — спросила Елена.
— Даже никаких сигар. — Соленый взял бинокль и посмотрел на восток. — Я так и знал. — Теоретик чертыхнулся.
— Что там милый?
— Не понимаю, почему и здесь обязательно должна быть ложка дёгтя? Ну, почему, господи?
— Кто-то идет?
— Да.
— Будем лечиться листьями с дерева.
— У нас нет дерева.
Надо посадить. А где его взять, чтобы посадить?
Вдруг в совершенной тишине дунул ветерок, и маленький цветок упал на застланный белой скатертью стол.
Они быстро посади цветок в еще не привыкшую к такой жизни землю. И стали ждать неприятностей.
— Нет, вы сдохнете здесь! — Руслан вытащил из машины пулемет и установил его на пригорке перед рекой. Он оглянулся. Последний паром уже отходил от берега. Через пять минут он был уже далеко. Догнать его можно было только на быстроходном катере.
Лексус замелькал среди зеленых деревьев. Руслан повел стволом и нажал на курок.
Петька и Пашка опустили карты и удивленно посмотрели наверх.
— Кто-то еще едет, — сказал один.
— Кто-то не успел.
— Да, уже не успеет. Паром далеко. Разве что на ракете.
— Ракета сломана.
— Поворачивай назад! — закричал Семен, — поворачивай! Сейчас он нас расстреляет.
— Я раздавлю этого гада! — крикнула Нина.
— Уходи вправо.
— Поздно.
Пули пробили передние колеса.
— Не научились японцы, мать их, делать пуленепробиваемые колеса. Еще нет. Жаль. — Потом были пробиты и задние колеса, и лобовое стекло, и багажник. Наконец, машина перевернулась.
— Ты сможешь вылезти?
— Нет, Семен, не могу. Нога застряла под сиденьем.
— Нажми кнопу автоматического сдвига сиденья.
— Сейчас попробую, — Нина с трудом дотянулась до кнопки. — Не работает.
— Руслан бежит сюда, я попробую вылезти. Он собирается поджечь машину.
Руслан держал в руке факел.
— Ах ты Махмуд недоделанный, — сказал Семен первое, что пришло в голову. Он сделал кувырок и кинул монтажку. Как меч Давида она срезала верхушку факела.
Руслан изумленно поднял глаза на дымящуюся головешку.
И они сошлись. Прихрамывающий спецназовец и чемпион по вольной борьбе. Руслану удалось сразу обнять Семена за талию. Такое крепкое объятие! Вырваться из него можно только, сломав себе позвоночник.
Спецназовец хлопнул Руслана по ушам, потом основанием ладони в лоб. Не успел мощный борец двинуться опять на противника, как получил удар в грудь. Это был удар ногой. Семен исполнил его в полете. Но это был еще не конец. Руслан отступил назад и поднял с бруствера большой пулемет с диском. Он нажал на курок, и несколько деревьев позади Семена затрещали и упали. Семен обернулся, и челюсть у него отвисла.
— Я убью тебя не сразу, — сказал Руслан. — Сначала ты мне скажешь, где находится настоящее оружие.
— Всё?
— Нет, не всё. Ты назовешь всех, кто меня подставил.
— Я не в курсе, это случайность.
— Я не верю. Я буду тебя пытать. Но сначала перебью тебе ноги. А то бегать ты горазд. — Фонтаны земли поднялись рядом с Семеном. Две пули даже попали между ног. — Не бойся, ничего кроме ног, отстреливать тебе не буду. Позже. — Но вдруг пулемет перестал стрелять. — Заело, падла!
— Нет, просто кончились патроны, — сказал Семен.
— Такой умный! Считал, что ли? — и Руслан вынул большой кинжал с зубцами.
Семен поймал его за вытянутую вперед руку. Но не успел сломать ее. Руслан провел бросок с переворотом. Кости Семена хрустнули. Он с трудом ушел от болевого приема.
— Ну, чё, — сказал Руслан, — готовься к смерти, амиго.
Тут Семен вспомнил, как на нем тренировался Отто Скорцени, шпион товарища Э. Это было в спецлагере Аненербе под Лондоном. Англичане считали Отто Скорцени диверсантом Гитлера и интенсивно искали его. А он под самым носом Черчилля устроил тренировочный спецлагерь. Там Семен первый раз увидел, как спецназовец Отто Скорцени входит в бревенчатый дом, символизирующий партизанский штаб в деревне Прохоровка. Он бил в бревно, и оно буквально горело под костяшками его пальцев. Как будто диверсант источал из себя плазму или лазерный луч.
— Этот удар называется Сириус, — сказал Отто и поманил указательным пальцем Семена. — Кам хирэ, плииз! — Смотрите, что сейчас будет с этим пленным. Как вы думаете, доктор, Хирт, что с ним сейчас будет?
— Он будет разрезан пополам, — сказал доктор Хирт, привыкший считать человеческий материал таким же обыкновенным материалом для исследований, как лягушки, тараканы или мухи дрозофилы. Товарищ Эс, правда, запрещал русским исследователям окружающей действительности использовать дрозофил. Не потому, конечно, что считал этих мух Священными Животными, как он говорил, а просто для русских это вподляк.
— Нашим рабочим нужен мед для работы. Поэтому ученые пусть любят исследовать пчел узе.
Отто уже хотел продемонстрировать на Семене свой коронный удар, но тут подошел начальник лагеря доктор Зиверс. Он попросил не делать пока экспериментов над людьми.
— Почему? — удивился Скорцени.
— Люди нам нужны.
— Предполагается групповое исследование?
— Не просто групповое, массовое.
— Простите, доктор, но ваши эксперименты не для меня, — сказал Отто Скорцени. — Я индивидуалист. — И он тут же нанес Семену удар в левое плечо. Это должно было быть, как попадание пули снайпера. То есть однозначная финита ля комедия. Вроде бы удар не в сердце, а над сердцем, но конец всегда без вариантов. Посыпались искры, пошел дым, как из преисподней, Семен упал, но через минуту встал. Отто даже успел сказать над ним прощальную речь: