Вот и вертелся Иван у реки Миус, поджидая свою удчау.
И дождался...
Лежа в каменной норе, казалось Ивану прежнее его житье раем. И отец, и мать, и хозяин его Ивашка Романов представлялись теперь почти что херувимами...
На третью ночь будто выгорело все у Вергунёнка внутри. Перестал он плакать, перестал душу себе воспоминаниями травить, начал думать.
И к утру - придумал.
* * *
- Ох, Альгирдас, помираю я, - тихо и жалобно проговорил Вергунёнок, услышав, что лежавший у противоположной стены Альгирдас проснулся.
- Чего это ты? - с испугом откликнулся Альгирдас, и склонился над Вергунёнком.
- Зови хозяина, пусть знахаря пришлет, или же попа, пришла моя смертушка.
- Звать не могу, как позовешь? Услышит хозяин, что я после благовеста к ранней заутрене молотом не стучу, так и сам зайдет узнать, почему не работаю. Не стучу - значит случилось что.
- А, вот оно как, - только и проговорил Вергунёнок и замолчал, отвернувшись к стене.
"Проклятущая жизнь, - думал он с тоскою и злобой. - Как только рано утром зазвенит в пещерной церкви, что напротив, через лощину, колокол, так и начинают пилить, ковать, сверлить, тесать рабы в своих подземельях. Как к поздней вечерне отзвонит - могут ложиться спать. Хозяину и глядеть не надо - ходит да слушает: споро ли работают, не ленятся ли?
И хлеб с водой не всякий день рабам опускают, а сразу дают на два, а то и на три дня".
И тут услышал жиденький, тихий благовест - бил звонарь в малый колокол к заутрене. Застучали в соседних камерах рабы - принялись за дело.
Альгирдас сидел праздно, спрашивал:
- И чего же ты, Ваня, а?
Иван молчал. Альгирдас пытался утешить:
- В других краях невольники разве так живут? А посадили бы тебя гребцом на каторгу или на галеру? Или отправили бы в каменоломню? Или дорогу строить? И был бы ты катом-надсмотрщиком плетью бит на дню по пять раз. А тут ты четвертый день лежишь, а хозяин тебе и слова не сказал: понимает, что как проволокли тебя неделю на аркане, да в склеп каменный бросили, нет в тебе никаких сил. Иной раз так-то люди и по неделе лежат, и по две, а потом все равно за дело берутся. Да и как не взяться? Если бы не работа, разве хоть кто-нибудь здесь выжил?
Иван повернул к Альгирдасу голову.
- Слушай, Альгирдас. Скажу тебе нечто. Если удастся, как я задумал, будем мы оба на воле, в золоте будем ходить...
* * *
Как Альгирдас сказал, так и получилось: хозяин тут же заглянул в подвал, однако спускаться не стал, а приоткрыв дверь, о чем-то спросил у Альгирдаса на непонятном Ивану языке. Альгирдас ответил и хозяин ушел: испугался, должно быть, заразы - мало ли чем мог заболеть его новый раб.
Через некоторое время в подвал спустилась старуха, маленькая, проворная, розовощекая, голубоглазая. Присев возле Вергунёнка, спросила ласково:
- Что, касатик, занедужил? - Положила руку на грудь, в вырез рубахи, потом потрогала лоб, внимательно поглядела в глаза.
- В нашей волости - лихие болести, - вздохнув, сказала старуха и перекрестилась. - От болезни твоей - одно лекарство - воля. Да где то лекарство взять?
Иван резво вскинулся, сел на соломе, обхватив колени руками. Жарко зашептал:
- Мать! Слышь, мать! Век буду за тебя бога молить, только помоги мне! Ведь одного мы с тобой бога дети, и на мне и на тебе един православный крест! Сполни просьбишку мою малую, мать! Сполни, прощу тебя, родимая!
Иван схватил старуху за руки, припал к ним щекой.
- Что ты, дитятко, что ты?! - испуганно зашептала старуа, отбирая руки. Не архирей ведь я, чего ты мне руки целуешь?
- Принеси мне пороху, мать. - Старуха отшатнулась, перекрестилась.
- Мажа тебе враз и пистоль принесть?
- Да ты не бойся, пороху мне надо самую малость - полгорстки. А ты кого хошь спроси - от одного пороху никому никакого зла, ни убивства быть не может.
- А пошто тебе порох?
- Для дела надо, мать, а для какого - хоть режь не скажу.
- Нет, касатик, боюся я, а ну, как ты что недоброе умыслил?
Вергурёнок вскочил, рванул верхний край шаровар. Из образовавшейся на поясе прорехи вытащил золотой немецкий талер - все, что сумел утаить от пленивших его татар.
Старуха сложила губы колечком, задумалась.
- Ин, ладно, принесу тебе пороху.
- И снадобья, мать, принеси, коим ожог исцеляют. Старуха ничего не сказала, ни о чем более не спросила. Молча протянула руку.
Вергунёнок набычился, зажал монету в кулак, а кулак отвел за спину.
- Принесешь пороху да снадобья - тут и отдам тебе золотой ефимок. Ты не серчай на меня за неверку мою: последняя надежда у меня на этот ефимок. Кроме его и нет у меня ничего.
Старуха долгим взором поглядела на казака.
- Жди. В пятницу вечером принесу.
* * *
- Ты, первое дело, лежи смирно и, борони тебя бог, не дернись. Даже если кожей пошевелишь - всей твоей затейке - конец. Терпи, казак, атаманом будешь, - говорил Альгирдас Вергунёнку в субботу вечером.
Вергунёнок, сняв рубаху, лежал на полу лицом вниз. Рядом с ним на корточках сидел Альгирдас и медленно сыпал ему на спину порох. Маленькой щепочкой Альгирдас разравнял порох и тот ровным тонким слоем лёг между худыми, острыми лопатками Вергунёнка. Затем Альгирдас разделил порох на две части. Одну половинку он уложил в виде полумесяца, а вторую - чуть отодовинув в сторону, в виде звезды.
- Ну, казак, держись, - проговорил Альгирдас и, ударив кресалом о кремень, зажёг трут с обоих концов. Раздув трут как следует, каменотёс поднес тлеющие концы к пороху. Звезда и полумесяц вспыхнули в одно мгновение.
Вергунёнок скрипел зубами, и так сжал кулаки - кожа побелела на запястьях. Мгновения, пока порох пылал у него на спине, наполняя подземелье запахом горелого мяса, не только Вергунёнку - Альгирдасу и то показались вечностью.
Наконец, огонь погас. Иван застонал, расцепил пальцы. Альгирдас смазал глубокие ожоги принесенной старухой мазью и крепко перехватил спину и грудь Вергунёнка мягким чистым холстом.
* * *
После происшедшего Вергунёнок повеселел, лихо звенел молотом, ожидая своего часа. Однажды Альгирдас - в который уж раз - осмотрел спину Вергунёнка и сказал, что теперь можно действовать дальше: раны затянулись молодой кожицей и никто бы не мог сказать - двадцать лет или всего несколько месяцев этим необычным знакам.
В середине октября, в один из субботних дней, когда бен Рабин вернулся домой из синагоги, Альгирдас и Иван задолго до конца работы отбросили в сторону молоты и стали ждать появления хозяина.
Бен Рабин вскоре приоткрыл люк и спросил, почему они не работают.
- Не знаю, господин, с чего и начать, - взволнованно проговорил Альгирдас.
- Ну, говори, говори, - нетерпеливо и раздраженно произнес бен Рабин.
- Дело, господин, необычайное. Спустись вниз да прикрой люк - нельзя, чтоб кто-нибудь это услышал.
Бен Рабин важно спустился вниз и, отставив ногу в сторону, встал у лестницы. Альгирдас быстро и взволнованно зашептал, поглядывая то на приоткрытый люк, то на Вергунёнка. Бен Рабин сначала слушал невнимательно, потом рассеянность сменилась иронической сосредоточенностью и, наконец, в глазах у хозяина и Иван, и Альгирдас заметили искорки неподдельного интереса.
Когда Альгирдас окончил рассказ, бен Рабин подошел к Ивану и поднял край рубахи кверху. Подведя Вергунёнка к окну, хозяин долго рассматривал звезду и полумесяц, а потом, пожевав губами, повернулся и в глубокой задумчивости полез вверх по лестнице.
* * *
Вениамин бен Рабин был неглупым человеком и потому его не заботило, правда ли, что купленный им казак - они московского царевича Дмитрия Ивановича, как сказал ему о том принадлежащий ему каменотёс-литвин. Вен Рабина занимало другое - получит ли он какую-нибудь прибыль оттого, что станет уверять всех в царском происхождении своего нового раба.