Он открыл дверь и они очутились в маленькой камере, отделявшей одну комнату от другой. На следующей двери было маленькое стеклянное окошко. Он заглянул в него и сказал:
— О'кей, запускай ее.
Второй нажал на кнопку.
Она вошла в комнату, и у нее сперло дыхание. Комната была темной, душной. Тут было жарче, чем в аду, и стояла страшная вонь. На больничной кровати лежал настоящийстарик. Такого старика ей еще не доводилось видеть. На вид ему было лет сто двадцать!Поверх простыни, которой он был укрыт, лежала его белая борода. Он поднял почти прозрачную, скорее серую, нежели белую руку, и поманил ею. Ногти на его костлявых пальцах напоминали когти хищного зверя. Усилием воли она заставила себя подойти к кровати, колени ее подгибались. Возле кровати зловоние было настолько сильным, что ее чуть не стошнило. Глаза его почти провалились, но зрачки оживленно блестели, а веки отливали голубизной. Жестом он велел ей откинуть свою простыню — Поппи старалась не дышать. Она не могла поверить своим глазам — его обтянутые прозрачной кожей мощи были покрыты ярко-красными прыщами. Прыщами был покрыт даже его тоненький, сморщенный, но стоящий торчком член.
Ее сильно тошнило. Ей хотелось сбежать. Но разве могла она отказаться от открывшихся больших возможностей? Да и Бен придет в бешенство, узнав, что после того как он с таким трудом организовал для нее эту встречу, она попросту сбежала. Нет, она обязанаэто сделать. Обязана проглотить этот кусок дерьма, прежде чем ее вырвет. Она и прежде оказывалась по уши в дерьме, но такого еще не было. Но, видит Бог, если все пройдет, как она задумала, этот раз будет последним. Интересно, Бен знал, что ей придется трахаться с ним, прежде чем перейти к делу? Может быть, он это и имел в виду, когда говорил об «определенной процедуре»?
Старик снова сделал ей жест, и она осторожно забралась на него сверху. Он прикрыл глаза и продолжал лежать неподвижно. Она принялась двигать бедрами и впервые огляделась по сторонам. Белая стена комнаты была целиком занята полками, уставленными какими-то склянками. Что бы это могло в них быть? Господи! Да они же наполнены дерьмом!И как только эта развалина кончила в нее, ее вырвало прямо ему в лицо.
Старик издал пронзительный крик — это был первый звук, изданный им за все время: «Уберите ее отсюда вон!» Двое мужчин ворвались в комнату с пистолетами наголо.
— …Твою мать! — выругался один, позабыв, что им запрещена нецензурная брань в присутствии Старика.
Когда она дрожа выходила из ванной, переодевшись в свое девственно белое платье, только один из мужчин находился в комнате.
— Ты, глупая сука. Бену не следует платить таким идиоткам, как ты. Ты, что не знаешь, зачем тебя сюда прислали?
— Платить? Платить!
Итак, Бену было известно, что произойдет: разумеется, ни о каком разговоре с этим дряхлым чертом и речи не шло: ее просто проучили. Проучили, как дешевую шлюху. Ей хотелось кричать, но с ее уст не сорвалось ни звука. Она стенала про себя. Да, ее проучили — это было ей предупреждением от Бена.
— Скажи-ка мне вот что. Что это там за склянки? — Ей нужно было выяснить хотя бы это, чтобы совсем не сойти с ума.
Мужчина рассмеялся:
— Это егодерьмо. Мы его сохраняем. Он хочет, чтобы не была утрачена ни одна его часть.
— Правда? Тогда вам лучше сказать Бену, чтобы он мне заплатил, — огрызнулась она. — И знаете, как я поступлю с деньгами? Я найму докторов. Пару для вас, грязные кретины, и еще одного для этого старого извращенца. Он выглядит и воняет так, словно сдох уже много лет назад… и поблизости не нашлось ни одного врача, чтобы сообщить ему об этом!
Он громко рассмеялся:
— Нет, врача не нашлось. Разве не понятно, что именно врачи и хотят его убить?
39
Я решила взять пару недель отдыха, чтобы подготовиться к праздникам. С каждым годом, по мере того как дети взрослели, это становилось все тяжелее. Говард и Сьюэллен решили отмечать Хануку, еврейский праздник огней; они хотели, чтобы для их детей он стал так же близок, как и Рождество. Им не хотелось лишать Меган и Митчела удовольствия, и поэтому восемь вечеров подряд, пока шла Ханука, мы все собирались в их доме. Каждый вечер зажигались праздничные свечи, и каждый ребенок получал по два подарка — один от Роузенов и один от Кингов — не считая традиционных шоколадных монет, обернутых в золотистую фольгу и символизирующих обрезание. А на Рождество мы отправились в детский приют Луиз Уайлер Мартин, сиротский дом, в котором рос Тодд, и раздавали подарки всем его маленьким обитателям. Для нас это было не только развлечением, но и обязанностью: в приюте был построен новый корпус — корпус Кинга — со спортзалом, студией, библиотекой, театром, фотолабораторией и комнатой для научных опытов. Тодд, как бухгалтер, надеялся со временем уравновесить баланс.
Рождественским утром Роузены приходили к нам в гости на весь день. Торжества начинались с завтрака, а затем происходила раздача подарков. Это занимало несколько часов, так как, по настоянию Тодда, подарков для каждого ребенка было множество, все они были завернуты в огромное количество бумаги, но разворачивать их дети должны были по одному в порядке очереди. Когда охи и ахи, связанные с подарками заканчивались, приходило время ужинать.
Естественно, в этом году все должно было быть как всегда, и поэтому я составила список подарков аж на десять страниц. Отправляясь в Галерею, я прихватила его с собой в надежде успеть до завтрака закупить все хотя бы по первой странице. Когда я садилась в машину, меня окликнул наш почтальон мистер Баркли и вручил мне почту.
— Похоже, что рождественских открыток с каждым годом становится все больше, — сказал он весело, и я подумала, что в этом году следовало бы купить для него подарок подороже — приходится учитывать инфляцию.
Пока двигатель разогревался, я просмотрела почту. Увидев на одном из конвертов обратный адрес Клео, я немедленно вскрыла его.
Внутри лежала поздравительная открытка с изображением Мэйсонов — двое детей, Лео и Клео, стоят возле огромного камина, а рядом с ними собака, русский волкодав по имени Клякса. Как мне объясняла Клео, это была банальная, простая кличка, совершенно не подходящая для такой породистой собаки. На открытке были воспроизведены подписи всех пятерых, включая Кляксу. Прилагалось также коротенькое письмо от Клео.
«Извини, что последнее время не балую тебя письмами. Дела, дела, дела. Пусть эта записка заменит тебе полноценное послание, так как с этими праздниками я совсем замоталась. Мы начинаем в десять утра с шампанского под открытым небом и затем переходим к раннему обеду. В десять вечера накрываем ужин и сидим всю ночь. Список приглашенных включает несколько сот человек, знакомых и незнакомых! Все время надеюсь, что те, кто придет к завтраку, не останутся до обеда, а кто подоспеет к обеду, не станут дожидаться ужина. Мы решили устраивать такое торжество каждый год, чтобы к праздникам весь город с нетерпением ждал приглашения к Мэйсонам. Правда, замечательная идея? Праздничный марафон.
Лео работает над «Любовью и предательством». Этот сериал все тянется и тянется. Благодаря нашей подруге, суперзвезде Сюзанне, его смета уже перевалила за несколько миллионов. Лео говорит, что ее занесло не в свою весовую категорию. Не говоря уже о том, что у нее замашки примадонны. В середине сцены она кричит, чтобы выключили камеры, и зовет парикмахера поправлять прическу. Вдобавок она заявляет, что является одним из продюсеров, и сует свой нос в те дела, в которых ни черта не смыслит. Теперь они решили, что надо переснимать половину уже отснятого материала. Бедный Лео! Он совершенно выбивается из сил. Он работает с Сюзанной и днем, и ночью и говорит, что это то же самое, что вдыхать жизнь в деревянную куклу. Знаешь, как ее называют? «Великая Деревяшка». Правда, здорово? Все, пора бежать. Поздравления и поцелуи от Лео и всех Мэйсонов.
С трудом верилось, что с момента нашего возвращения из Калифорнии прошел уже год, что Сюзанна и Хайни были женаты столько времени и что почти столько же времени находился в производстве фильм с участием Сюзанны.