Павел стоял и рассматривал картины — с интересом и удовольствием. Вошел хозяин, человек лет за пятьдесят, высокий, худощавый, с седыми усами и бородкой, со спокойной аристократической манерой речи. Его, очевидно, удивила молодость командира, он едва заметно улыбнулся:
— Располагайтесь, товарищ красный командир. Это ваша комната будет, а картинки свои я сейчас уберу.
— Спасибо, конечно. Только, если можно, все не убирайте, мне они не мешают, а смотреть на них мне нравится.
— Ну, коли вам нравится, то скажите, пожалуйста, — какие хотите оставить?
Павел растерялся — слишком большой выбор, стал показывать:
— Вот эту, вот эту, вот эту…
— Так ведь это почти все, что в комнате есть.
— Вот и хорошо, оставьте все. Я, знаете, никогда картин не видал, не пришлось. Вы это сами все нарисовали?
Хозяин улыбнулся в бороду:
— Сам.
— Значит, вы художник?
— Выходит, что так, товарищ командир.
— Я, знаете, в первый раз в жизни вижу художника. Это все так интересно.
— Мне очень приятно, товарищ командир.
— Да вы не зовите меня командиром. Какой я вам командир? Зовите просто Павлом.
— А по батюшке-то как?
— Можно и без батюшки, Павлом просто.
— Нет уж, мне непривычно.
— Ну Борисович я.
— Значит, Павел Борисович, очень приятно познакомиться. А я Яков Данилович, потомственный казак, из этих мест. Но вернулся сюда недавно.
Хозяином Павла оказался известный до революции в художественных кругах пейзажист Минченков. С конца прошлого века и до 1918 года он был директором-распорядителем выставок Товарищества передвижников, самого большого сообщества русских художников — жанристов и пейзажистов.
Теперь Минченков работал учителем рисования на каменских педагогических курсах и при детском городке, а также преподавал историю искусств в местной школе и в педагогическом техникуме. Он устраивал там вечера воспоминаний, посвященные большим мастерам русского живописного искусства, рассказывал и показывал литографии.
Любознательный Павел подружился с хозяином и когда не был в поездках по краю, стал тоже ходить на эти вечера, с интересом слушал его рассказы о прошлых временах и таких разных людях. А затем и дома беседовал с высокообразованным Минченковым.
— Вам, Яков Данилович, теперь-то, при новой власти, тяжелее небось жить? Вас, наверное, опять в столицы тянет.
— Нет, наше Товарищество передвижных выставок распалось, ничего больше не выставляем и не организуем. Наверное, доживу свою жизнь здесь. Мне много не надо, на жизнь и на краски денег хватает, а доля учителя рисования всем известна: кто стал учителем, тот похоронил себя как художника.
— Почему, Яков Данилович?
— Так ведь отрываешься от художественной среды, от чистого восприятия художественных произведений. И еще потому, что нет времени для самостоятельной творческой работы.
— Но ведь вы же рисуете ваши этюды.
— Пишу, Павел Борисович, — красками не рисуют, а пишут. Но все же это не то. В провинциальном городке не видишь ничего, кроме собственных работ. Поэтому останавливаешься в развитии, а потом начинаешь быстро катиться назад.
— Яков Данилович, чего я хочу вас спросить: вы картину «Три богатыря» когда-нибудь видели?
Минченков заулыбался:
— Конечно, видел. И художника знал, Виктора Михайловича Васнецова. Картина эта — шедевр русской живописи, в ней воплощена вся былинная мощь наших предков. Вы почему спросили?
— Да так, один знакомый говорил, будто похож я на Алешу Поповича с той картины.
Минченков присмотрелся к нему:
— А верно, сходство есть, правильно подмечено.
В другой раз Павел спросил:
— Яков Данилович, а художников-евреев вы знали?
— Как же не знать — конечно, знал. Левитана, Исаака Ильича, знал.
— Значит, есть все-таки евреи-художники. Ведь еврейская религия запрещает изображения живого мира.
— Да? — я этого не знал. А вам откуда это известно?
— Да потому что я еврей и в детстве учился в еврейской школе, в хедере. В семье моего деда, раввина, не было никаких изображений, и в синагоге тоже никаких художеств.