Во время одного из их разговоров он предложил Рамело место в семейном склепе Буссарделей.
- Вы его заслужили,- сказал он.
Он искренне полагал, что оказывает ей великую честь, которой она стала достойна за все свои заботы, самозабвенное служение и умение молчать. Рамело не сразу дала ответ. Изуродованными подагрическими пальцами она теребила медальон и так низко наклонила голову, что уперлась подбородком в грудь; оборка чепчика мешала разглядеть выражение ее лица. Буссардель испугался, что огорчил ее, заговорив о смерти, и уже собрался было заверить, что при таком крепком сложении она проживет еще лет двадцать, но вдруг она сказала еле слышно:
- Я согласна. Сами знаете почему.
Буссардель понял, что она подумала о Лидии, которая одиноко покоилась в красивом мавзолее, так как некоторые затруднения все еще мешали перевезти из Голландии прах таможенного инспектора.
Буссардель больше не стал об этом говорить, раз дело было решено. Он смотрел в окно. Маленькая площадь изменилась. Исчезли прежние лавчонки, на их месте открылись красивые магазины, выросло несколько новых домов. В саду, зеленевшем напротив, пришлось срубить вековой дуб, гордость коллежа, зато там насадили молодые платаны, и они уже поднялись высоко. Но главным новшеством, изменившим этот, уголок города, являлись тротуары. Они придавали большую значительность зданиям. Теперь уже не было сточной канавы, пролегавшей по самой середине улицы, и пешеходы больше не тонули в грязи, везде царила чистота. Прежде в дождь и слякоть через улицу перебирались по доскам, которые за малую мзду какой-нибудь предприимчивый оборванец перекидывал в виде мостика; теперь прохожим уже не надо было спасаться бегством, когда у них над головой отворялось окно и раздавался предостерегающий возглас: "Берегись! Помои!" Эти времена давно миновали.
Буссардель остался верен своим фантазиям о расширении и благоустройстве города; они являлись как бы его неотвязной прихотью или манией коллекционера, с той, однако, разницей, что эта забава благодаря операциям с земельными участками в Европейском квартале теперь обогащала семейство Миньон, включая и Жюли, и даже обоих близнецов, которым отец купил паи в товариществе; но, глядя на маленькую площадь Сент-Круа, Буссардель мечтал о более значительном развороте дел, охватывающем весь Париж.
Затем его мысль обратилась к своему дому, к стенам, с которыми связано было столько воспоминаний. Прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как семья Буссарделя, увеличившись, перебралась с одного этажа на другой. Узорчатый шелковый штоф, которым были обтянуты стены в новой квартире, и даже полотно с трехцветными полосами, которым по настойчивому требованию Рамело обили ее комнату, успели выцвести там, где до них доставало солнце; потолки закоптели в тех местах, под которыми ежевечерне горели на столах лампы: мраморная облицовка камина внизу потрескалась от жара головешек, случалось выпадавших сквозь каминную решетку. Все это были отпечатки домашней жизни, шрамы человеческого жилища, иероглифы, которые умеют расшифровывать только души, одаренные долгой памятью и привязанностью к старым степам.
Тридцать один год прожит на улице Сент-Круа! Сколько событий произошло за это время! Рождение, рождение, потом двойное рождение, смерть, болезнь, свадьба, эпидемия холеры, свадьба... Ведь в каждой семье есть своя особая история, вехами ее служат важные факты, которые редко являются историческими. Когда Буссардель перелистывал семейный дневник - альбом, о котором знал лишь он один и куда он собственноручно записывал хронику своей маленькой общины, он не находил в этих своих записях ни Аахенского конгресса, ни Лайбахского конгресса, ни испанских дел, ни смерти императора на острове св. Елены; для него Три славных дня сводились к предшествующим этим событиям совещаниям парижских буржуа, а 1837 год, год взятия Константины, был для него главным образом годом помолвки Фердинанда с Теодориной Бизью. Позднее история французской мысли могла бы выделить из того времени, когда дети Буссарделя росли на улице Сент-Круа, даты некоторых иных событий: ведь после Ламартина возник Гюго, а после Теодора Жерико Делакруа, папа римский осудил Ламенне, Ньепсе и Дагер объединили свои труды, пароход впервые пересек Атлантический океан, было открыто среди песков озеро Чад. Все это очень мало затрагивало семейную жизнь Буссарделя. Сидя в кресле у окна в комнате Рамело, он перебирал хронологию длинной череды событий своей личной жизни, среди коих вспоминался ему то опасный коклюш, перенесенный близнецами, то увольнение служанки, арест его компаньона, переселение с одного этажа на другой, два-три случая Серьезных домашних
Как типичного буржуа, его никогда не смущала смена политического режима. С начала века он сам и вся его среда умели различать во всех видах правления под внешней непрочностью формы глубокую прочность самих учреждений. Какое значение для буржуазии могли иметь имя и звание, фирменная вывеска правителей, если она твердо знала, что всегда будет сохранять те же самые преимущества, то же самое положение. Она соглашалась мириться с любыми личинами власти, лишь бы эта власть оставляла за нею рычаги управления, и буржуазия действительно всегда сохраняла их. Буссардель вовсе не лгал, когда хвастался: