Спекулянты хотели было накинуться на участки, соседствующие с двумя новыми городскими артериями. Но наследники Буссарделя, так же как банкир Перейр и некоторые Другие более давние собственники, предугадали это наступление и стойко его выдержали. Они уступили из своих владений только то количество земли, которое было необходимо городу. Братьям удалось уговорить Аделину ничего не продавать в частные руки, хотя ей не терпелось обратить земельную собственность в облигации государственной ренты. Старая дева верила только в ренту - это было ее второй религией, которой она служила почти столь же ревностно, как и первой.
- Уж если хочешь продавать свои участки, - убеждал ее Луи-нотариус, продай нам. Мы у тебя купим по той же цене, какую нам дал город при отчуждении.
Может быть, боязнь обогатить свою родню и удержала Аделину от продажи. После того как была заключена сделка с городом, четверо Буссарделей, братья и сестры, составив единый план действий, дружно отказывались от всяких переговоров по продаже земли частным лицам. То ли из хитрости, то ли из благородной скромности они старались держаться в тени и всегда выдвигали на первый план Эмиля Перейра, своего соперника. Именно ему они предоставляли играть в глазах общественного мнения роль воротилы в этой операции, прославившейся в ту лихорадочную эпоху земельной спекуляции, и таким образом газеты никогда не занимались ими, их имя никогда не вызывало любопытства публики и не фигурировало в конторах дельцов. Благоразумная сдержанность избавила их от всяческих неудобств, а также от широкой и опасной известности. Надо сказать, что у Буссарделей уже выработалась своего рода традиция и тактика: уверять, что они вовсе не так богаты, как это думают люди.
Они постарались также не следовать примеру тех честолюбцев, которые добивались, чтобы их имя было присвоено хоть какому-нибудь переулку, проложенному на месте их прежнего садика. Глубокая разница между Буссарделями и этой мелкой сошкой проявлялась в том, что в память своего отца, создавшего и окрестившего их прежнее владение, они исходатайствовали только, чтобы одна из улиц, ближайших к площади Малерб, была названа "улицей Террасы".
И словно по воле судьбы, желавшей, чтобы каждый член этой семьи в какой-либо важный момент сыграл свою роль, после братьев и сестер Буссарделей на первый план выступила Теодорина. Случилось это в связи с одним из тех весьма редких событий, когда история семьи Буссардель смешалась с историей всей страны.
С июля 1859 года в Женевском кантоне стало неспокойно. Сначала поднялась волна адресов, петиций и манифестов, выражавших главным образом сепаратистские стремления, направленные против Италии. Французские газеты ограничивались лишь сочувствующими откликами на эту кампанию. Но вскоре волнения охватили всю Швейцарию и породили в некоторых районах Женевского кантона движение в защиту Савойи; опасность раскола, вызывавшая в памяти жителей края злосчастный раздел Польши, так напугала общественное мнение Савойи, что оно единодушно пришло к решению присоединиться к Франции.
Так обстояло дело в марте 1860 года, когда отец Теодорины, господин Бизью, известил о скором своем приезде в Париж. Несмотря на почтенный возраст, он по-прежнему занимался своими прядильными фабриками; этот высокий, суровый и мужиковатый с виду старик принадлежал к породе тех предпринимателей, полупомещиков-полуфабрикантов, которых немало было тогда в Эльзасе, Юре и Женевском кантоне. Он остановился в собственном особняке на улице Гранд-Верт, уже переименованной к тому времени в улицу герцога Пантьеврского. Супруги Бизью сохранили этот дом лишь для того, чтобы останавливаться там при своих приездах в Париж, - они теперь почти весь год жили в Аннеси. Теодорина оказалась единственной в семье перебежчицей, но хранила неизменную привязанность к родному краю, и отец рассчитывал на эту верность.
Господин Бизью сказал, что вслед за ним прибудет делегация из сорока одного савояра с целью заявить императору французов, что их страна была бы рада, если бы ее присоединили к Франции. Старику Бизью предлагали возглавить делегацию, но он отказался, ссылаясь на свой преклонный возраст и на то, что для его фабрики это присоединение было бы выгодным ввиду упразднения таможенного барьера. В таких вопросах он придерживался тех же принципов, что и Буссардели: он остерегался вмешиваться в политику. Но вся атмосфера в столице была такова, что он решил оказать через свою дочь, ставшую парижанкой, почетный прием делегации.
На несколько дней Теодорина изменила своим обязанностям хозяйки дома на улице Басс-дю-Рампар и с утра до вечера пропадала в родительском особняке на Пантьеврской улице; она отворила там приемные покои, освежила их убранство, украсила их множеством зеленых растений и для устройства званого обеда составила столы в форме подковы. Фердинанд испытал странное чувство, когда присутствовал на этом обеде, занимая место в конце стола, тогда как Теодорина сидела на главном месте, имея напротив себя отца, а по правую руку - Грейфье де Белькомба, который накануне держал речь перед императором, императрицей и наследным принцем.
Делегация отбыла обратно в Савойю, и целый месяц Теодорина, отличавшаяся невозмутимым спокойствием, проявляла необычную для нее рассеянность. 22 апреля в Савойе должен был проводиться плебисцит. Теодорина чуть не каждый день писала отцу, посылала депеши, нетерпеливо ждала, когда принесут почту. Фердинанд, которому жена в известной мере всегда внушала уважение, делал вид, что не замечает ее нервного состояния. В это время он завел новую любовную интригу, чрезвычайно его захватившую, и из-за нее мало бывал дома; возвращался он почти всегда за полночь, а то и на рассвете, осторожно проскальзывая в калитку, выходившую в переулок Сандрие.