– Не знаю, однажды они собрали всех своих сыновей и сказали им прощальное слово, а затем покинули монастырь. С тех пор никто их больше не видел.
– И что они сказали во время своего прощания?
– Я тогда был слишком мал, а братья не очень любят вспоминать те времена, – мне показалось, что в глазах Юлия блеснули слезы. – Мать тоже ушла, но в отличие от отцов, не в неизвестном направлении, а поселилась в храме поселения для женщин. Не знаю из-за чего моя мать поссорилась со своими детьми и выбрала уединение. Помню только, как меня еще совсем маленького водили на тот холм, где вы сейчас встречаете новый день и показывали издали маму, но она так ни разу ко мне не подошла. Плакала, глядя на меня, но не протянула руки.
– Но ты ведь мог сам к ней прийти?
– Не мог.
– Почему?
– Потому что мы не можем... – Юлий запнулся, встревоженно взглянув на меня, словно он только что чуть не открыл какую-то страшную тайну. – Орла, эти воспоминания до сих пор болью отдаются в моем сердце. Давай не будем теребить старые раны.
Больше монах не захотел со мной разговаривать, и мы разошлись в разные стороны и миры. В тот день дракон внимательно слушал рассказ монаха, но он все же уловил какую-то важную деталь, которой я не придала особого значения, и ночью пытался указать на нее во сне.
Каждую ночь я вижу этот загадочный храм. Стоит посреди центральной улицы такой себе ларчик с секретом, все вокруг него ходят, а открыть никому не под силу. Но что же хочет сказать Сем? Из ночи в ночь он показывает этот храм, а мое воображение дорисовывает трех старых монахов, которых я никогда не видела. Они рисуют на внутренней стене здания портрет женщины – матери Юлия. Все замыкается на ней.
На следующий день, еще задолго до пробуждения ранней пташки Матильды, я поспешила в храм. До полудня сидела на холодном мраморном пол и смотрела на образ Натальи, освещенный мерцанием свечей. Мое сходство с ней было бесспорным, тот же, как говорила моя мама, вздорный подбородок, высокий лоб и слегка тонкие губы. Даже непослушные завитушки точно так же не желали укладываться в строгую прическу. Вот только глаза... Даже не глаза... Ее взгляд до глубины был наполнен тоской и болью.
Интересно, каким страданиям подверглась эта женщина? Что так сильно бередило ее сознание, заставляя отречься от собственных детей? Правду говорил Соломон, что от большой мудрости много скорби, и умножающий знание – умножает печаль. Возможно, она устала от самой жизни за тысячу то лет.
Печальные глаза монахини манили своей глубиной. Кто знает, может дух этой женщины и поныне живет в картине, и возможно однажды призрак Натальи пробудится от смертного сна.
От пристального созерцания портрета глаза заслезились, но я продолжала всматриваться в нарисованные зрачки и в момент усталости увидела то, что давно понял Сем и так настойчиво хотел показать мне.
Все мелкие детали настенных росписей храма и портрет монахини в том числе слились в восхитительную иллюзию, создавая своеобразную стереограмму. Наконец я приоткрыла дверь в святая святых этого строения. Трое мужчин вверху, в которых я сразу узнала силуэты монахов, взявшись за руки, создали некий магический круг. Их взгляды были устремлены вниз, где на руках женщины лежал не то ребенок, не то непропорционально маленький человек. Возможно древние испытывали сложности с изображением детей: несмотря на то, что ребенок удобно расположился на руках монахини, пропорции его тела больше соответствовали взрослому человеку.
Видение то исчезало, то вновь возвращалось. Я всячески пыталась удержать образ, но уставшие глаза окончательно отказались смотреть и утонули в слезах.
– Ты опять здесь?
Я не оглядывалась, и так прекрасно понимая, кто стоит у меня за спиной.
– С тобой все в порядке? Уже который час сидишь неподвижно, – с искренним волнением произнесла Принцесса.
– Ты одна? – не поворачиваясь в ее сторону, спросила я.
– Да.
– Сейчас, когда мы здесь одни, скажи, ту девушку обязательно надо было убивать?
Принцесса не отвечала. Не дождавшись ответа, я повернулась и застала ее сидящей возле колонны с отрешенным взглядом.