Я уже в который раз перечитывал сценарий, однако мои мысли витали где-то далеко. За окном был прекрасный солнечный день, белоснежные облака замерли на горизонте, образуя загадочные образы. Вот так учишься рисовать всю жизнь, а посмотришь в окно – и поймешь, что ничего ты еще не знаешь и рисовать-то толком не умеешь.
После еще нескольких неудачных попытках сконцентрироваться на сценарии я опять вернулся к созерцанию неба, какое-то смутное ощущение не давало покоя, как будто нужно что-то вспомнить, но я не мог понять, что. Облака изображали сказочные картины. Будучи маленьким, я видел в этих белых гигантах иногда замки, корабли, но чаще – мороженое и сахарную вату. С возрастом образы стали более изощренными, и из белой дымки появлялись острова с экзотическими растениями, лики людей и даже целые фрагменты каких-то событий.
Сейчас я смотрел на небо и почему-то думал о своем брате, вспомнился момент, когда мы прощались в аэропорту. Мы оба понимали, что, возможно, видимся в последний раз, и, прощаясь со мной, он прощался с родиной. Я помню его глаза – в них читалось все то, что нельзя высказать словами: страх перед неизвестностью, тоска по всему родному и навсегда для него потерянному.
В семьях часто так бывает: если один сын является гордостью, то второму приходится становиться отпетым хулиганом, чтобы привлечь к себе внимание родителей, только с моим братом все закончилось гораздо хуже. Я никогда не прощу себе того, что, увлекшись барышнями, упустил тот момент, когда Никита связался с дворовой шпаной, насмотревшейся телесериалов про братву, и начавшей играть в рэкетиров. Конечно, их деятельность не оставила равнодушными местные органы власти, и неопытные сопляки попались, можно сказать, на ерунде. С одной стороны, нам повезло, что на момент задержания Никиты не было с ребятами, но с другой – подозрения о доносе в милицию сразу пали на него, и ничего не оставалось, как срочно отправить его на заработки за границу, дабы избежать мести бывших приятелей. Уезжая в чужую страну, чтобы там раствориться, он ехал в неизвестность, где и был потерян не только для преследователей, но и для собственной семьи.
Почему-то вспомнилась мать, ее взгляд, которым она встретила меня после проводов Никиты, – в нем не было никакой надежды, только горькое отчаяние, ведь она понимала, что больше никогда не увидит своего младшего сына. Я пытался хоть как-то ее утешить, мол, через несколько лет, когда все забудется, Никита вернется, и ей не стоит так убиваться, но она посмотрела на меня, и в ее карих погасших глазах я увидел такую уверенность пророка, знающего то, что нам, простым смертным, и не ведомо, какую-то горькую правду, скрытую от беззаботных глаз. И я узнал эту правду ровно через год, когда гроб с телом матери опускали в могилу, – она умерла от рака, и я навсегда прощался с единственной женщиной, которую по-настоящему любил.
От воспоминаний защемило в груди, не хотелось ни о чем думать, особенно сегодня. Я еще раз взглянул на сценарий и только сейчас заметил, что, размышляя о своей семье, бездумно водил карандашом по листу, рисуя мою вчерашнюю знакомую. Ее лицо было отображено схематично, но глаза… Все это время я рисовал глаза Никиты, прощающегося со мной, глаза матери, уверенной, что будущего не будет, и в результате получились глаза Орлы! Ни у одной своей музы я не встречал такого взгляда в минуты расставания. Это не тоска брошенной женщины, – это отчаяние пророка перед событиями, которые невозможно предотвратить.
– Эй, плейбой, – прервал мои размышления Вадим. – Тебя по-прежнему интересует та дамочка с визитки?
– Судя по тому, как ты теребишь этот несчастный лист бумаги, ты накопал что-то интересное?
Вадим с рассеянной улыбкой посмотрел на лист, словно он появился случайно в его руках по воле фокусника.
– Точно! Я у тебя на компьютере создал папку, куда скинул почти всю найденную информацию.
– А почему «почти»?
– Ну, кое-что я бы хотел уточнить. Итак, начну по порядку. Сначала я пустил стандартный поиск по ее почтовому адресу, и открылось несколько резюме, которые она оставляла на сайте вакансий. Уже только эти файлы меня очень заинтересовали.
– И что там такого особенного?