— Разбираешься? — спросил Филипп, переворачивая страницу.
— Да, — ответил Жан-Марк, — теперь все зависит от того, кого они тебе пришлют.
— Вот именно. Если это будет Боденфельд, все в порядке, а если Кроуфорд…
Кароль невольно сравнивала отца и сына. «Подумать только: Филипп любит Жан-Марка больше остальных детей, считая, что старший похож на него! Какое заблуждение! Жан-Марк настолько лучше отца! И дело не только в возрасте. Они во всем разные. Впрочем. Филипп, в сущности, не любит Жан-Марка. Он никого не любит. Чтобы кого-нибудь любить, надо меньше любить себя, а на это он не способен!..» Теперь каждый из этих двух мужчин имел на нее право. Но тот, который страдал от ревности, не догадывался, что страдает напрасно. Даже в первую ночь после возвращения Филипп был более чем сдержан. Он твердил, что устал от поездки, озабочен упрямством американцев. Пустые отговорки! Кароль была бы рада отказать ему в своих милостях, но такой возможности ей и не представилось. Всей кожей ощущала она оскорбительное пренебрежение мужа. А сейчас, видя, как он гордится сыном, не подозревая, что обманут им, Кароль почувствовала себя отомщенной. В общем, роль рогоносца вполне ему подходит. Грубое слово развеселило Кароль. Оно венчало Филиппа шутовским колпаком. А тот расплывался в самодовольной улыбке, глупый в своем неведении и фатовстве. Кароль охватило какое-то странное возбуждение, злое веселье. Ей не терпелось вновь как можно скорей оказаться наедине с Жан-Марком, говорить с ним, касаться его… «Ей-богу, я влюблена! — сказала она себе. — Просто невероятно!» От этого открытия она словно стала моложе и удивилась — так много нежности обнаружила в себе, а ведь Кароль считала, что знает себя.
Приход Франсуазы и Даниэля прервал ее раздумья. О них Кароль совсем забыла! Они навещали мать, которая была нездорова, кажется, приступ печени. Кароль оставила всех в гостиной и поднялась к себе поправить прическу. Сегодня ей особенно хотелось быть неотразимой.
Как она и рассчитывала, через пять минут Жан-Марк прошел мимо ванной. Приоткрыв дверь, Кароль остановилась на пороге, стройная, в открытом платье, опустив обнаженные руки. Жан-Марк обернулся.
— Что случилось, мой хороший? — шепнула она, лаская его взглядом.
— Ничего, — пробормотал он.
— Я так беспокоилась!
Жан-Марк потупился:
— Я потом тебе объясню.
Помолчав, она спросила совсем тихо:
— Ты свободен завтра днем?
— А что?
— Мы могли бы съездить в «Феродьер».
Жан-Марк посмотрел на нее с испугом и мольбой. Кароль улыбнулась одними глазами.
— Ты думаешь, это возможно? — спросил он наконец.
— Ну, конечно!
— Хорошо. Я пропущу занятия…
Он направился к себе, вошел в ванную, повернул кран, подставил руки под струю. Он видел в зеркале свое лицо. Слишком яркая лампа слепила Жан-Марка. Точно зачарованный сверкающей белизной эмали, он забыл о времени. И снова и снова вспоминал, как целовал отца. Поцелуй Иуды. Как он мог? К глубокому отвращению, которое он сам себе внушал, внезапно примешалась жалость, безграничная, жгучая, нестерпимая жалость к человеку, которого с детства он привык любить и уважать и который отныне для него ничего не значил.
XIX
Филипп легко, не касаясь перил, сбежал с шестого этажа и оказался на улице, радуясь простору, солнцу, шуму улицы. После душной комнаты, где он провел с Одиль два часа, он жадно, почти с благодарностью вдыхал парижский воздух. Высокие, солидные, прочные дома на проспекте Поля Думера словно олицетворяли собой его преуспевание. Он взглянул на часы: двадцать минут шестого. Если пойти бодрым шагом, он поспеет к себе в контору на площади Франциска I как раз, чтобы подписать корреспонденцию. Время прогулки от квартиры любовницы до здания, где помещалась контора, было, пожалуй, для Филиппа наиболее плодотворным. В такт своим шагам он размышлял, вспоминал, оценивал, строил планы. Обычно в эти минуты настроение у него было легкое, приподнятое. Но сегодня, возможно по вине Одиль, он был настроен скептически. Свидание с ней несколько утомило Филиппа. У Одиль была аппетитная фигурка с тонкой талией и пышной грудью. Но ее густая рыжая шевелюра и неожиданно черные волосы на теле, ее плутоватые гримаски и птичье щебетанье больше его не забавляли. «В общем, пора рвать. Но кто вместо нее?» Как однообразна эта вереница женщин, столь похожих друг на друга, хотя каждая претендует на неповторимость! С годами Филипп все больше убеждался, что настоящий мужчина не может уважать женщин, раз он их любит. Он даже злился на женщин за то, что не в силах без них прожить. Чем сильнее влекла его любовница в начале связи, тем больше она его раздражала, когда наступало пресыщение. Едва голод был утолен, ему на смену приходила враждебность самца к самке, в погоне за которой он потратил столько времени и сил, враждебность глухая, извечная, темная. Однако презрение не мешало Филиппу разглядывать встречных женщин. Попадались молоденькие и прехорошенькие, юность всегда привлекала его. Одиль было всего двадцать два года… И все же она испортила поездку в Америку. Обычно Филиппу нравились пустые, легкомысленные женщины. Слушая их болтовню, он отдыхал после напряженного дня. Но глупость Одиль переходила все границы. Она так умоляла Филиппа взять ее с собой в Нью-Йорк, смотрела на него, как смотрит ребенок на игрушки в витрине, и у него не хватило духу ей отказать. Всякий раз, проявив великодушие, он жалел об этом. «С этой девочкой я впадаю в отеческий тон. Пора кончать!» — твердо решил Филипп. Он остановился на перекрестке, ожидая зеленого света. Впереди возвышалась белая геометрическая масса дворца Шайо, окутанная легкой дымкой. Между крыльями здания сновали туристы, некоторые фотографировали с эспланады Эйфелеву башню. Филипп вспомнил, как стоял перед самым высоким из нью-йоркских небоскребов, и подумал: «Пожалуй, лучше было взять туда Кароль!» Но тут же возразил себе: «Нет, с ней было бы нисколько не веселее, чем с Одиль, хотя по совсем иным причинам. С Одиль по крайней мере легко ладить, она всем довольна и ни к чему не придирается. А Кароль с ее умом и утонченностью — тяжкий груз! Ей надо постоянно оказывать внимание, восхищаться ее туалетами, делать комплименты, придумывать развлечения и приемы, где она могла бы блистать. Главный недостаток замужних женщин — их ненасытная жажда поклонения. Они не желают понимать, что муж может быть занят работой, делами…» Филипп вдруг заметил, что как будто оправдывается. Между тем по отношению к Кароль он не чувствовал за собой решительно никакой вины. Или вернее, они были квиты! Невозможно хранить верность женщине, которая ничем не пытается удержать мужа. Ее кокетство совершенно лишено секса, предприимчивость Кароль не шла дальше того, чтобы сменить прическу, набросить на плечи шарф экстравагантной расцветки, переколоть брошку на кофточке. Для супружеской жизни это было чересчур тонкой игрой. Мужчина, который день и ночь видит перед собой одну и ту же женщину, нуждается в более пряной кухне. Иначе его потянет на другие яства. И все же он питал к Кароль привязанность, уважал ее… Филипп упрекнул себя, что не завел отдельную спальню сразу после женитьбы. Возможно, тогда удалось бы дольше сберечь их отношения от обыденности, которая неизбежно гасит влечение. Во всяком случае, по возвращении из Нью-Йорка ему следовало проявить к Кароль больше нежности. Она, несомненно, ждала этого. Но стоило им войти в спальню, как он почувствовал, что его нисколько не влечет это до подробностей знакомое тело. Усталость ли была тому причиной? Или особое целомудрие, которое постепенно возникает между мужем и женой и в конце концов убивает чувственность. А может быть, страх, что Кароль потребует от него изысканных чувств, на которые он не способен? Он сделал вид, будто не понимает ее взглядов и изящных, небрежных движений, пока в прозрачной рубашке она расхаживала в полутьме спальни. Будь на ее месте любая другая женщина… Внезапно Филиппа охватил страх. А вдруг дело в нем, а не в Кароль! Он припомнил свои последние связи — невеселая арифметика. Какой-то молодой человек обогнал его. Филипп ускорил шаг и обогнал молодого человека. Это мальчишество вернуло ему веру в свои силы. Лицо разгорелось, мускулы работали отлично. Точно бравый военный, он шел упругим, чеканным шагом. Сорок пять лет — разве это старость?.. Он мог бы еще дать ребенка Кароль. Это бы ее несколько стабилизировало. Ну и выражение! Словно льешь свинец в подставку лампы, чтобы она не опрокидывалась! Но представить себе Кароль беременной! К счастью, она и сама этого не хотела. Боялась испортить фигуру. Филипп радовался, что Кароль не из тех племенных кобыл, для которых деторождение дороже любви. Как он ненавидел в своей первой жене это ненасытное материнство! Эту вечную потребность зачинать, вынашивать, кормить, нянчить. Когда она склонялась к ребенку, ее лицо было для него воплощением исступленного материнства. После первых родов Люси утратила в его глазах всякую привлекательность. Филиппу казалось, что он спит с фабрикой, производящей детей. И она умудрилас