торимость! С годами Филипп все больше убеждался, что настоящий мужчина не может уважать женщин, раз он их любит. Он даже злился на женщин за то, что не в силах без них прожить. Чем сильнее влекла его любовница в начале связи, тем больше она его раздражала, когда наступало пресыщение. Едва голод был утолен, ему на смену приходила враждебность самца к самке, в погоне за которой он потратил столько времени и сил, враждебность глухая, извечная, темная. Однако презрение не мешало Филиппу разглядывать встречных женщин. Попадались молоденькие и прехорошенькие, юность всегда привлекала его. Одиль было всего двадцать два года… И все же она испортила поездку в Америку. Обычно Филиппу нравились пустые, легкомысленные женщины. Слушая их болтовню, он отдыхал после напряженного дня. Но глупость Одиль переходила все границы. Она так умоляла Филиппа взять ее с собой в Нью-Йорк, смотрела на него, как смотрит ребенок на игрушки в витрине, и у него не хватило духу ей отказать. Всякий раз, проявив великодушие, он жалел об этом. «С этой девочкой я впадаю в отеческий тон. Пора кончать!» — твердо решил Филипп. Он остановился на перекрестке, ожидая зеленого света. Впереди возвышалась белая геометрическая масса дворца Шайо, окутанная легкой дымкой. Между крыльями здания сновали туристы, некоторые фотографировали с эспланады Эйфелеву башню. Филипп вспомнил, как стоял перед самым высоким из нью-йоркских небоскребов, и подумал: «Пожалуй, лучше было взять туда Кароль!» Но тут же возразил себе: «Нет, с ней было бы нисколько не веселее, чем с Одиль, хотя по совсем иным причинам. С Одиль по крайней мере легко ладить, она всем довольна и ни к чему не придирается. А Кароль с ее умом и утонченностью — тяжкий груз! Ей надо постоянно оказывать внимание, восхищаться ее туалетами, делать комплименты, придумывать развлечения и приемы, где она могла бы блистать. Главный недостаток замужних женщин — их ненасытная жажда поклонения. Они не желают понимать, что муж может быть занят работой, делами…» Филипп вдруг заметил, что как будто оправдывается. Между тем по отношению к Кароль он не чувствовал за собой решительно никакой вины. Или вернее, они были квиты! Невозможно хранить верность женщине, которая ничем не пытается удержать мужа. Ее кокетство совершенно лишено секса, предприимчивость Кароль не шла дальше того, чтобы сменить прическу, набросить на плечи шарф экстравагантной расцветки, переколоть брошку на кофточке. Для супружеской жизни это было чересчур тонкой игрой. Мужчина, который день и ночь видит перед собой одну и ту же женщину, нуждается в более пряной кухне. Иначе его потянет на другие яства. И все же он питал к Кароль привязанность, уважал ее… Филипп упрекнул себя, что не завел отдельную спальню сразу после женитьбы. Возможно, тогда удалось бы дольше сберечь их отношения от обыденности, которая неизбежно гасит влечение. Во всяком случае, по возвращении из Нью-Йорка ему следовало проявить к Кароль больше нежности. Она, несомненно, ждала этого. Но стоило им войти в спальню, как он почувствовал, что его нисколько не влечет это до подробностей знакомое тело. Усталость ли была тому причиной? Или особое целомудрие, которое постепенно возникает между мужем и женой и в конце концов убивает чувственность. А может быть, страх, что Кароль потребует от него изысканных чувств, на которые он не способен? Он сделал вид, будто не понимает ее взглядов и изящных, небрежных движений, пока в прозрачной рубашке она расхаживала в полутьме спальни. Будь на ее месте любая другая женщина… Внезапно Филиппа охватил страх. А вдруг дело в нем, а не в Кароль! Он припомнил свои последние связи — невеселая арифметика. Какой-то молодой человек обогнал его. Филипп ускорил шаг и обогнал молодого человека. Это мальчишество вернуло ему веру в свои силы. Лицо разгорелось, мускулы работали отлично. Точно бравый военный, он шел упругим, чеканным шагом. Сорок пять лет — разве это старость?.. Он мог бы еще дать ребенка Кароль. Это бы ее несколько стабилизировало. Ну и выражение! Словно льешь свинец в подставку лампы, чтобы она не опрокидывалась! Но представить себе Кароль беременной! К счастью, она и сама этого не хотела. Боялась испортить фигуру. Филипп радовался, что Кароль не из тех племенных кобыл, для которых деторождение дороже любви. Как он ненавидел в своей первой жене это ненасытное материнство! Эту вечную потребность зачинать, вынашивать, кормить, нянчить. Когда она склонялась к ребенку, ее лицо было для него воплощением исступленного материнства. После первых родов Люси утратила в его глазах всякую привлекательность. Филиппу казалось, что он спит с фабрикой, производящей детей. И она умудрилась родить четвертого со вторым мужем! Надо полагать, она на этом не остановится. Как долго он провозился с разводом! Люси прекрасно знала, что он изменяет ей, но все же ныла, умоляла, угрожала, цеплялась за него из-за детей, как она уверяла. До тех пор, пока ей не попался этот болван Ив Мерсье. И тут она сразу потеряла голову. Идеальная мать бросила свое потомство и ринулась в объятия избранного ею самца. Она выкинула из своей жизни малышей, словно балласт из корзины воздушного шара. «Береги детей, Филипп! Я тебе доверяю!» В два счета развелась и свила новое гнездо. Филиппу была приятна мысль, что Жан-Марк разделяет его отношение к Люси. Думая о старшем сыне, он всякий раз испытывал гордость творца. Филипп расправил плечи.