Если они больны, эти люди, лечите их, сажайте в психиатрические лечебницы, учреждайте опеку над их личностью, но не давайте свободы их грязному и отвратительному безумию, их извращённым инстинктам.
Если они здоровы и не побуждаются к своим мерзким деяниям никаким безумием, — лишите их возможности издеваться над человеческой жизнью и счастьем.
Так говорит общественная совесть, глубоко поражённая наказанием одних и безнаказанностью других, тягчайших и главнейших виновников.
Во имя нравственности, во имя общественного блага и безопасности, во имя этих маленьких несчастных детей, инициатива преследования грязных развратителей должна быть из рук бесчестных, торгующих детьми, отцов и матерей передана в единственные надёжные руки закона.
Брошенные дети
— Вероятно, тоже что-нибудь филантропическое?
— Ну, вот! Ты всегда дурное подумаешь!
Из Анны КаренинойКому я завидую, это — барону О. О. Буксгевдену.
В Германии, в Швеции, в Италии он видел, как филантропия приносила пользу несчастным, испорченным, брошенным детям.
Я пробовал два раза заниматься филантропией, — и оба раза неудачно.
В первый раз в Москве вдвоём — с моим приятелем.
Студёным октябрьским вечером мы ехали с ним на извозчике. Как вдруг с тротуара до нас донеслись странные звуки.
Около тумбы лежал какой-то ком, который гудел.
Мы сошли посмотреть, зажгли спичку.
Свернувшись в комок, около тумбы лежал в рубище, «одетый в дыры», иззябший, дрожавший, не попадавший зуб на зуб мальчик. Несчастный, с испитым лицом. В одной калоше. Другая нога была босиком. Он гудел, дуя на посиневшие руки.
Мы взяли его на извозчика и отвезли к приятелю, человеку семейному, на квартиру.
Домашние моего приятеля, конечно, приняли в замёрзшем мальчике живейшее участие. Его вымыли, накормили, одели.
И когда он был сыт и совсем отогрелся — мы с приятелем приступили к допросу.
Сколько ему было лет, — мальчик не знал и даже самому вопросу удивился. На вид — лет шести-семи.
— Ты где же живёшь?
Он смотрел на нас с удивлением.
— Ну, прошлую ночь где ночевал?
— Прошлую? В тверской.
— А позапрошлую?
— Позапрошлую? В арбатской.
— А раньше?
— Летом? Летом — на кладбище.
— Откуда ж ты теперь?
— Теперь? В Дорогомилово ходил. Мне там калошу подарили.
— У тебя, что же, есть отец?
— Батька в замке сидит.
— А мать?
— Мамка стреляет.
Просит милостыню.
— Настреляет и пропьёт.
— Братья у тебя есть?
— Брат — жулик.
— Сестра?
— Сестра…
Тут он кратко, точно и ясно одним словом определил, чем занимается его сестра.
И это безо всякого цинизма. Он сказал «слово» так, как мы говорим:
— Инженер… учительница… адвокат…
Совершенно деловое определение профессии. И только.
Оставалось только спросить у мальчика, у которого отец живёт «в замке», насчёт будущего.
— Ты что же делаешь?
— А так.
— Воруешь?
Он отвечал деловым тоном:
— Не. Я ещё мал. На тот год в «форточники» возьмут. А воровать, когда выросту.
Мы положили этого «опасного для общества человека», несомненно, будущего вора, быть может — грабителя, кто знает, даже убийцу с целью грабежа, — спать в дворницкую.
— Завтра позаботимся об его судьбе! Устроим…
Наутро к приятелю явился дворник:
— Пожалте за сапоги и за стекло.
— Как так?
Дворник вышел на дежурство и запер спавшего ребёнка в дворницкой. Мальчик проснулся, выбил стекло, стащил стоявшие на виду около кровати сапоги и исчез.
Он рассуждал по-своему.
— Ежели сапоги стоят, — глупо было бы не украсть.
Когда я явился «устраивать судьбу» мальчика, и приятель рассказал мне о происшествии, мы, по русскому обычаю, занялись самобичеваньем.
— Вот мы всегда так! Начнём хорошо, а кончаем, Бог знает, как! В дворницкую, без призора, ребёнка положили спать?! А! Делать, так уж делай. Не мог я положить его у себя в квартире?!
— Ну, он бы, вместо сапог, часы сволок. Только вся и разница! — заметил я.
— Ты скептик! Молчи уж лучше!
Хотел бы я знать, где теперь этот мальчик?
Уже на Сахалине или ещё не на Сахалине?
А мою совесть беспокоит один вопрос:
— А действительно, не удалось ли бы нам спасти мальчика от этого, если бы мы не сдали его на хранение дворнику?