— Скверная погода — говорил хозяин ’Нтони. — Ветер сегодня вертится сильнее, чем голова у пустой бабенки, и море похоже на лицо Пьедипапера, когда он хочет проделать с вами какую-нибудь скверную штуку.
Море было цвета скал, хотя солнце еще не зашло, и по временам все вокруг начинало кипеть, как в котле.
— Теперь, наверно, все чайки спят! — заметил Алесси.
— В этот час должны были бы уже зажечь маяк в Катании, — сказал ’Нтони, — а ничего не видно.
— Держи все на север, Алесси, — приказал дед, — через полчаса нам придется жарче, чем в печке.
— В такой скверный вечер лучше было бы быть в трактире Святоши.
— Или лежать и спать в своей кровати, не правда ли? — подхватил дед, — тогда тебе нужно было сделаться секретарем, как дон Сильвестро.
Бедный старик весь день жаловался на мучившие его боли.
— Это из-за переменной погоды! — говорил он, — я чувствую ее у себя в костях.
Вдруг сразу так потемнело, что, — ругайся, не ругайся, — все равно ничего кругом не было видно. Только волны, когда катились вблизи «Благодати», поблескивали, точно у них были глаза, и они хотели ее проглотить; и никто не смел сказать больше ни слова среди этого моря, ревевшего на всем своем водном просторе.
— Кажется мне, — сказал вдруг ’Нтони, — что весь наш сегодняшний улов пойдет к чорту.
— Молчи! — сказал ему дед, и голос его в этом мраке заставил их почувствовать себя такими крошечными-крошечными на этой скамье, где они сидели.
Слышно было, как гудел ветер в парусе «Благодати» и звенел, точно струна гитары, канат. Неожиданно ветер принялся свистеть, как машина железной дороги, когда она выходит из отверстия в горе повыше Треццы, и, неизвестно откуда, налетела волна, заставила затрещать «Благодать», как мешок с орехами, и подбросила ее в воздух.
— Спустить парус! — Спустить парус! — кричал хозяин ’Нтони. — Режь, режь скорей!
’Нтони с ножом в зубах вцепился в рею, как кошка, и, чтобы служить противовесом, повис прямо над самым морем, ревевшим под ним внизу и готовым поглотить его.
— Держись крепче! Держись крепче! — кричал ему дед в этом грохоте волн, хотевших сорвать его оттуда и подкидывавших в воздух «Благодать» и все, что на ней было, и так накренивших лодку на один бок, что вода внутри доходила до колен.
— Срезай! Срезай! — повторял дед.
— Проклятие! — воскликнул ’Нтони. — Если я отрежу, что мы будем делать потом, когда нам понадобится парус?
— Не проклинай! — Мы сейчас в руках божиих!
Алесси ухватился за руль и, услышав слова деда, принялся кричать:
— Мама, моя мама!
— Молчи! — крикнул ему брат с ножом в зубах. — Молчи, не то дам тебе пинка!..
— Перекрестись и молчи! — повторил дед, так что мальчик не посмел больше и пикнуть.
Вдруг парус упал сразу весь, одним куском, так сильно он был натянут, и ’Нтони в одно мгновенье подхватил его и собрал.
— Ты знаешь свое дело не хуже отца! — сказал ему дед, — и тоже настоящий Малаволья.
Лодка выпрямилась и сделала сначала большой скачок, потом стала снова прыгать по волнам.
— Руль сюда! Сейчас нужна твердая рука, — сказал хозяин ’Нтони, И, несмотря на то, что и Мальчик вцепился, Как Кошка, налетали такие волны, что оба ударялись грудью о кормило.
— Весло! — закричал ’Нтони. — Загребай своим веслом, Алесси! — Ведь хлеб-то есть и ты мастер! Сейчас весла нужнее руля.
Лодка трещала под напряженными усилиями этой пары рук. И Алесси, весь вытянувшись и упираясь ногами в доску для ног, греб из всех своих сил.
— Держись крепче! — закричал ему дед, хотя голос его в свисте ветра едва доносился с одного края лодки до другого. — Держись крепче, Алесси!
— Да, дедушка, да! — ответил мальчик.
— Ты боишься? — спросил его ’Нтони.
— Нет, — ответил за него дед. — Доверимся только богу.
— Чорт святой! — воскликнул ’Нтони, тяжело дыша, — тут нужны были бы железные руки, как паровая машина. Море нас осилит.
Дед замолчал, и все прислушивались к реву бури.
— Мама, верно, теперь на берегу и смотрит, не возвращаемся ли мы, — сказал, немного погодя, Алесси.
— Оставь теперь в покое маму, — добавил дед, — лучше не думать об этом.
— Где же это мы теперь? — довольно долгое время спустя спросил ’Нтони, едва дыша от усталости.
— В руках божиих, — отвечал дед.
— Так не мешайте мне плакать, — воскликнул Алесси, у которого нехватало больше сил. И он принялся кричать и громко звать маму среди шума ветра и моря. И никто больше не решился прикрикнуть на него.