В этот же вечер, когда он вошел с Гителе в спальню и она хотела с ним поговорить по душам, он угрюмо отмахнулся — она ведь видит, что он теперь не в состоянии говорить, голова у него сильно болит… Когда Гителе легла и в конце концов уснула, Мойше тихо стал расхаживать по дому, затем снова вернулся в спальню, остановился у окна. Ночь выдалась светлая, запоздалая луна последних дней месяца медленно плыла меж туч, глядела из-за разрозненных облаков. Все было в призрачном лунном свете неясно и расплывчато, тем более для человека, который смотрит сквозь стекло.
И тут Мойше увидел во дворе человеческую фигуру. Он не удивился, не испугался. В другое время он спросил бы себя: что делает чужой человек ночью у него во дворе? Зачем пришел, что ему нужно? Но сейчас Мойше был спокоен, и спокойствие помогло ему разглядеть человека — это был Алтер… Он подумал, что Алтер совершает ночные прогулки во дворе, потому что днем на людях чувствует себя неловко и не совсем уверенно. Мойше вдруг показалось, что Алтер видит его, полураздетого, стоящего у темного окна. Возможно, так оно и было, потому что Алтер стоял лицом к окну.
В это мгновение завыла собака. Мойше вздрогнул и отошел от окна. Он лег в постель, и собачий вой еще долго звенел у него в голове, напоминая о минувшем недобром дне.
Следующий день оказался не лучше предыдущего. Когда Мойше Машбер вернулся вечером из конторы и зашел проведать дочь, он увидел, что ей стало хуже. Он только и смог проговорить: «Тебе, кажется, немного лучше, дочь моя?» — и подавленный и угрюмый вышел из комнаты, чтобы не видеть ее страданий.
Он вошел в столовую, где никого из чужих не было. В последнее время деловые люди, словно сговорившись, в его доме не показывались. Они знали, что о новых делах не может быть и речи, а старые весьма плачевны. Двери поэтому отдыхали, стены редко видели новое лицо. Можно было быть уверенным — гостей принимать не придется, а если и заявится кто-либо, то это будет Шмулик или, как сегодня, — Малка-Рива.
Она вошла с какой-то вещью, завернутой в простыню. Вероятно, это было что-то из одежды. Несла она свой сверток очень бережно, аккуратно — видно, вещь ей была очень дорога. Это была хорьковая шуба Зиси, которую она решила заложить у Мойше Машбера. Она пришла к нему, уверенная в том, что в этом доме с ней поступят по-божески, — ведь недавно, едва Зися слег, из этого дома богатого родича (а откуда еще?) прислали бесплатно доктора и уплатили мяснику, чтобы он снабжал семью мясом. И лавочнику заплатили. Она не сомневалась, что все это сделал Мойше. Конечно, выручит он и теперь. Тем более что шуба почти новая, неношеная — Зися, человек аккуратный и бережливый, лишь изредка надевал ее. Ясно, что богатый родственник, Мойше Машбер, не откажется взять шубу и даст денег немного больше, чем в каком-нибудь другом месте, и ей, Малке-Риве, не надо будет унижаться перед процентщиками.
Однако, уже проходя через кухню, она почувствовала, что пришла не вовремя. Какая-то тяжесть повисла в воздухе этого дома. Похоже, что сегодня посторонние люди были здесь нежелательны. Но так как Малка-Рива уже пришла, она все-таки подошла к Мойше, сидевшему за столом.
— Во-первых, Мойше, — сказала она. — Я хочу тебя поблагодарить за все, что ты сделал: за доктора, за мясника, за лавочника, которым ты уплатил вперед и таким образом в трудный час поддержал больного сына и все наше семейство…
— Что? — удивился Мойше. — Я не знаю, о чем ты говоришь. Что за доктор, какой мясник и какой лавочник? Понятия не имею.
— Что значит, ты не знаешь? Ты разве не знаешь, что все эти люди ни копейки денег у меня не получили — ни доктор за свои визиты, ни мясник и лавочник за мясо, сахар и все прочее? Может быть, ты хочешь, чтобы об этом не знали другие? — Малка-Рива оглянулась по сторонам, как бы призывая присутствующих отвести на минуту глаза от Мойше, который по своей скромности скрывает совершенное им благодеяние и не хочет, чтобы его при всех благодарили.
— Хоть убейте, ничего не понимаю, какое благодеяние? — повторил Мойше, уже немного раздраженно. — Во всяком случае, если кто-либо что-то давал, так это не я. Может быть, кто-то еще из нашей семьи?
Но нет, все молчали, в недоумении глядя друг на друга.