Все это время, пока снимали мерку в присутствии Гителе и старшей прислуги, Гнеся чувствовала себя скверно, стесненно и неловко. На глаза навертывались слезы… Каждый раз, когда подмастерье позволял себе очередную вольность, она хваталась за кофточку и вздрагивала, будто это Мажева намерен совершить непристойность… Перед глазами стоял туман, она никого не видела — ни Гителе, ни даже старшей прислуги, которая была ей ближе всех; на всех этих людей она смотрела точно сквозь вуаль и, стоя полураздетая, пугаясь своего обнаженного тела, видела перед собой Мажеву, зовущего ее в глухую подворотню…
Пока подмастерье возился со снятием мерки, Гителе старалась не смотреть на Гнесю, которая была настолько здоровой и полнотелой, что даже женщине глядеть непристойно… Гителе отвернулась и завела с портным нескончаемый разговор о моде и о своих требованиях. Иошуа обещал все выполнить и, опустив глаза, помечал в записной книжке то, что диктовал ему подмастерье.
Так была проделана эта работа в комнате невесты. Все необходимое выполнил в тот же день другой портной в комнате Алтера.
К нему пригласили Гершона-литвака, или Гершона Штоглица, как его еще называли, — маленького плюгавого человечка, уже пожилого, не то полоумного, не то глупого, с красными больными глазами, тоненьким писклявым голоском, произносившего «с» вместо «ш». В зажиточных домах им пренебрегали, но он не падал духом, считая, что шьет не хуже мастеров, которые получают заказы от богачей, потому что справляется с работой на уровне самых лучших портных, а вдобавок он еще и «стоглиц». Что такое «стоглиц», не знал никто, и сам Гершон тоже не знал, но слово это в его понимании, очевидно, означало «первосортно», «отлично», по последней N-ской моде.
Он действительно работал «стоглиц», но частенько воротник сшитого им костюма слишком отставал или, напротив, лез кверху; иной раз талия сюртука или шубы оказывалась короче нижней части, а иногда случалось наоборот — нижняя часть короче талии. Но все это не имело значения: для Алтера и Гершон был портным подходящим, ведь требовалось сшить костюм подешевле и побыстрее, не обращаясь к знаменитым портным, которые и дорого берут, и слова не держат — тянут бесконечно.
Когда с Алтера снимали мерку, в комнате присутствовал сам Мойше Машбер, наблюдавший то внимательно, то рассеянно, как Гершон вертит Алтера во все стороны, нагибается, поднимается, и тогда старческая кровь приливает к лицу и к больным глазам, записывает в своей книжке корявыми письменами то, что ему якобы необходимо и что дома он, наверное, забывает, поскольку может обходиться без записей…
Наблюдая за работой Гершона, Мойше Машбер говорил с ним полусерьезно и даже подшучивал над ним, но просил в первую очередь о том, чтобы сделано было получше и как можно скорее. На это Гершон отвечал на своем свистящем наречии:
— Сосьём, сосьём… Стоглиц и спесно…
Портные постарались и уже через несколько дней принесли работу к первой примерке, отчего и жених, и невеста, точно в угаре, носились по своим комнатам. Портных снова поторопили.
Оставалось еще много дел. Нужно было, например, снабдить Алтера, помимо платья, талесом. Для этого пригласили Ошера-талесника — он принес с собой острый и терпкий запах уксуса и лежалого сыра, исходивший как от него самого, так и от пачки свежих, чистых талесов.
Когда приблизились дни свадьбы, когда белье, платье и прочие вещи были готовы, Гнесю, которая не слишком бегло читала, передали под опеку уже знакомой нам Эстер-Рохл, дабы та проштудировала с невестой специальные женские законы, которые обязана знать каждая замужняя еврейка.
Прежде всего Эстер-Рохл заставила Гнесю заучить молитвы, которые произносят при освящении свечей и выпекании субботних и праздничных хал. Затем она заперлась с Гнесей в одной из комнат, взяла женский молитвенник, нашла место, именуемое «Чистый источник», и принялась читать законы и правила, которые обязана соблюдать женщина, когда она вместе с мужем и когда она отделена от него… Все было обговорено открыто, названо по имени, речь шла о таких вещах, что Гнеся поминутно озиралась по сторонам — не видит ли, не слышит ли кто; выслушивая Эстер-Рохл, она краснела, ерзала и не могла спокойно усидеть на месте.
В один из вечеров незадолго до свадьбы составили брачный контракт в присутствии близких родственников, без шума и обычных церемоний.
И вот наступил день свадьбы.
Накануне же невеста была препоручена Эстер-Рохл и старшей прислуге, которые исполнили все, что предписывалось законом: сводили Гнесю в баню и в микву, там передали ее в руки женщин, которые за известную, ранее установленную плату обрезали ей ногти на руках и ногах, а потом окунали ее в воду, крича при этом: «Кошер! Кошер!» Они любовались ее телом и при опускании в воду и выходе Гнеси из воды перемигивались, словно желая сказать: «Такую бы жизнь, такую бы долю, такой клад — всем мужьям!»