— Не выгодно? Не надо… Не настаиваю… Не согласны — как вам угодно!.. А что касается еврейских правил, то ищите у Маймонида, в книге «Яд ха-зака», а за человечностью приходите ко мне домой, потому что в конторе, где речь идет о делах, я — да, да! — злодей, если желание оказать человеку услугу, предоставить некредитоспособному кредит и вытащить его из болота значит резать — ножом или без ножа…
Нужда заставляла соглашаться на его условия, и горе тому, кого, с позволения сказать, облагодетельствовал Яков-Иося и кто входил в контору с высоко поднятой головой, а выходил оттуда выпотрошенным, опустив глаза долу.
И вот к этому Якову-Иосе Нохум Ленчер советовал своему тестю пойти и обратиться за помощью.
Легко сказать… Мойше Машбер и без того был в долгу у Якова-Иоси, как и всякая контора, которой и в благополучное время приходилось прибегать к помощи богача, но теперь, если бы Мойше Машбер явился за новым займом — а все знали, что он не в состоянии покрыть даже мелких долгов, — его визит означал бы то, что предприятие вскоре придется ликвидировать или целиком уступить; можно было также принять компаньона с крупными деньгами, а самому отойти в сторону и сделаться чем-то вроде служащего на небольших процентах и с ограниченным правом голоса.
Мойше Машбер согласился обратиться к Якову-Иосе. Но сделал он это не из желания спасти во что бы то ни стало свое положение, не разбирая предлагаемых средств, а по слабости и безволию, как человек, которому безразлично, кто станет его избавителем — спаситель или палач.
— А? К Якову-Иосе, говоришь? Ладно, пусть так…
Следует добавить, что Мойше Машбер уже тогда выглядел как человек, у которого в голове что-то перегорело: все происходившее его не трогало и не касалось, он утратил способность восприятия.
Изменилось его поведение дома, где он в последнее время ни с кем, даже со своей женой Гителе, не разговаривал, словно все слова иссякли. У него появилась привычка шагать вдоль стен — вдоль одной, потом вдоль другой, — можно было подумать, что у него со стенами какие-то тайные дела…
Часто он забредал в зал, где принимали гостей и где пол был устлан с четырех сторон ковровыми дорожками, а у одной из стен стояло большое, в человеческий рост, зеркало. Мойше мерил шагами дорожки, проходил мимо зеркала, иной раз вдруг останавливался, оглядывался на собственное отражение, не узнавал его и пугался… Он смотрел на себя, как на чужого, как на человека, явившегося из потустороннего мира… Он постоит, бывало, минуту, полусознательно и беспомощно вглядываясь в свою фигуру, а потом и вовсе перестанет себя замечать, отойдет в задумчивости и снова примется шагать, а увидев отражение в зеркале, снова испугается.
В последнее время он странно вел себя с внуками, особенно со старшим, с Мееркой.
Меерку Мойше очень любил, чувствуя в нем болезненного участника всего того, что происходило в доме и что еще должно было произойти.
Он понимал это по взгляду, который Меерка отводил в сторону при каждой встрече с дедом; со слезами на глазах Меерка замечал, что светоч дедова счастья стал меркнуть и вот-вот собирался погаснуть.
Мойше часто задерживал внука, как бы желая ему что-то сказать. Мальчик останавливался, смотрел и ждал, но кончалось все обычно тем, что дед говорил: «Нет, ничего… Это ты, Меерка?» — будто не узнав его, или гладил по голове и сразу уходил, ничего не сказав.
Подобным образом Мойше вел себя и с Алтером, который после свадьбы снова забрался в свой мезонин и показывался в доме крайне редко. Мойше часто поднимался к брату, но подолгу у него не оставался и, уходя, как и при входе, выглядел растерянно, словно не знал, зачем он, собственно, приходил.
Так было и в конторе, куда он отправлялся ежедневно не как хозяин, не в определенные часы, а в разное время; каждый раз он обращался к одному из служащих с вопросом, но, не дождавшись ответа, отворачивался, точно слушать никого не желал.
Мойше стал очень рассеян… Очень встревожен… В конторе он в последнее время не мог усидеть на месте, то и дело шагал из приемной в комнату служащих, а оттуда обратно — без всякой нужды. Даже дверь в контору путал и каждый раз приходил к черному ходу, где дверь была заперта. А когда ему говорили: «Не здесь… Не здесь ход, хозяин…» — он спохватывался: «Ах да! Действительно, не здесь». И все же продолжал держаться за замок. Когда Мойше собирался возвратиться домой, а дверь была заперта на цепочку, он цепочку снимал и именно через этот ход, которым никто не пользовался, покидал контору…