— Наши деньги!.. — раздались более смелые голоса, принадлежавшие тем, кто называл вещи своими именами и решил подступить к Мойше Машберу с настойчивыми требованиями.
Из толпы высунулся маленький человечишко в поношенном бурнусе без пуговиц, опоясанном веревкой. Это был Котик, чьи щеки для вящего украшения были повязаны красным платком, не то от зубной боли, не то от холода…
— Конечно, пора, реб Мойше, — проскрежетал своим хрипло-писклявым голосочком Котик, якобы заступаясь за всех. — Все сроки прошли… Где же справедливость? Сам Бог не велел больше ждать.
— Да, все сроки прошли! — согласились с Котиком остальные.
От растерянности и оттого, что отвечать было нечего, Мойше Машбер стал двигаться назад, пятиться к порогу, который он только что перешагнул. И в ту же минуту он увидел своего зятя Нохума Ленчера: тот показался в дверях приемной комнаты, видимо желая прийти Мойше Машберу на помощь и освободить его от тех, кто его окружил.
— Почему здесь набилось столько народу? По какому случаю такой шум? — неожиданно громко обратился Нохум к толпе, словно не зная, для чего и зачем Мойше Машбера так тесно окружили. Это неожиданное обращение заставило всех обратить взгляды на Нохума и отвернуться от Мойше Машбера…
Как растерян ни был Мойше Машбер, как плохо ни служила ему в последнее время голова, он все же почувствовал, что настал момент, когда он может незаметно выбраться из конторы и весь гнев, с которым собравшиеся, возможно, готовились напасть на него, отвести от себя и направить на зятя, на Нохума Ленчера.
Так он и поступил… Он вышел быстро, как раз в ту минуту, когда головы собравшихся отвернулись от него. Мойше понимал, что пауза продлится недолго и люди, как только заметят его исчезновение, станут искать его, а может быть, и догонять, пытаясь задержать его, — поэтому он ушел не через парадный, а через черный ход, где, думал он, его следы не так-то легко будут обнаружены.
Торопясь покинуть контору, Мойше Машбер понимал, что дело может кончиться плохо и его зять, оставшийся один на один с раздраженной толпой, может попасть в беду; особенных почестей Нохуму в первые минуты, надо полагать, не окажут, и никто не знает, что может произойти потом. Но будет еще хуже, опять-таки понимал он, если толпа отвернется от Нохума, не усмотрев в нем подлинного виновника своих несчастий, и пустится вслед за ним, за Мойше Машбером, влетит к нему в дом с криками, с оскорблениями, стуча кулаками по столу, разбивая стекла…
Однако другого выхода Мойше не видел. Он ушел быстро, спрятав голову в воротник, в таком волнении и тревоге, что постороннему он мог бы показаться зверем, которого преследуют охотники и у которого пятки горят от погони.
— Что за шум, спрашивает он? — ответил кто-то из толпы зятю Мойше Машбера. — Хотели бы мы посмотреть, как бы вы вели себя, если бы с вами обошлись так, как Мойше Машбер, ваш тесть, уже столько времени обходится с людьми, которые здесь собрались; неужели вы продолжали бы ждать и терпеть, проявляя милосердие к тем, кто вам должен, вот как они? — говорил он, указывая пальцем на собравшихся, и тут все заметили, что человек, к которому они пришли с претензиями и упреками, скрылся, исчез.
— О чем с ним разговаривать? — крикнул другой. — Не ему мы деньги вверяли, не он наши векселя подписывал! Где его тесть? Где Мойше Машбер? Где?
— Нет его! — сказал кто-то.
— Извернулся! — сказал второй.
— Удрал! — воскликнул третий.
И тут уже раздались разные голоса, один другого громче:
— Куда он девался?
— Спрятался?
— Это его не спасет!
— Мы знаем, где он живет.
— Мы и домой дорогу найдем!
— Домой!..
— Мужчины, женщины, чего молчите? Побежим, догоним, он только что удрал, он не успел еще далеко уйти.
— Отказывается платить?
— Хочет ограбить?
— Кого?
— Нас?
— Кровные деньги! — шумела толпа. Не находя никого, на ком можно выместить злобу, люди кричали друг на друга, надрывались и честили Мойше Машбера такими кличками и словами, что и Нохум Ленчер, и все служащие конторы, и посторонние люди, вошедшие с улицы и из соседних лавок, стояли растерянные, словно страшным градом застигнутые.
— Домой! — крикнул кто-то, и толпа тут же поддержала его.
И все сразу хлынули к дверям, принялись толкаться, желая пробраться вперед, как это всегда бывает в разгоряченной толпе, которая кидается на то, от чего долго воздерживалась и к чему ее не допускали.
— Горе мне! — восклицали старики, которых чуть не задушили.
— Наши деньги! — кричали другие.