А тут еще лопнула какая-то стеклянная посудина, которую кто-то вытащил из буфета и по неосторожности или по неведению — не зная, как с такими вещами обращаться, — уронил и разбил вдребезги. Толпа решила, что кто-то вышиб стекло в окне.
— Правильно! — послышался одобрительный возглас.
— Поделом!
— Так им и надо!
— Заслужили!
— Окна повышибать! Дом разнести!
Тогда Гителе как-то тихо вздрогнула — так бывает перед истерикой, когда визг сверлит голову, или перед тем, как человек падает и уже не может подняться.
В эту минуту и до Мойше Машбера донеслись голоса из столовой, слова и ругательства в его адрес, угрозы рассчитаться с ним. Он был уже готов, непонятно почему, оставить Меерку, шагнуть к дверям, выйти и показаться толпе.
Но… в это время в доме опять почему-то наступила тишина, как если бы явился нежданный гость, чей приход заставил всех разом замолкнуть.
Да, в ту минуту, когда все посетители — и с узлами, и без узлов — окружили Гителе, требуя, чтобы она выдала им Мойше Машбера, на пороге показался судейский чиновник, одетый по форме, а следом за ним вошел будочник — в качестве помощника, как полагается; позади них были Сроли Гол и Шмулик.
— Остановитесь! — крикнул чиновник, который услыхал крики и увидел людей с узлами, готовых вынести все вещи из дома Мойше Машбера. — Стойте! — проговорил он и, подойдя к столу, достал бумагу и стал читать.
Он читал недолго, и те, кто разбирался в судебных делах или имел о них хотя бы малейшее представление, сразу же сообразили, о чем идет речь: то, что позволили себе люди, на свой риск взявшие домашние вещи из имущества Мойше Машбера, — воспрещено, так как все это больше Мойше Машберу не принадлежит, а является собственностью того, на чье имя переписаны дом и двор, а также все, что в них находится.
— Что? — удивились кредиторы, услыхав имя человека, которому теперь принадлежало имущество Мойше Машбера, — имя Сроли Гола.
— Да, — ответил судейский чиновник и добавил, что отныне всякий, кто тронет хотя бы самую малость, будет отвечать по закону перед судом, взявшим дом под охрану.
— Какой закон? Что он говорит? — недоумевали люди, которые не понимали, что происходит, и растерялись, почувствовав чуждую руку чуждой им власти, которая вмешалась в дело и не позволяет им получить свое.
— На чужое имя, говорит он, все это переписано… Нельзя брать.
— На чье имя?
— Вот его, — указал кто-то на Сроли, который стоял рядом с чиновником и смотрел на всех остановившимся взглядом.
— Что за имя?
— Какое там имя?
— Кто он такой?
— Что он внес? При чем тут он? — спрашивали те, кто не понимал, что случилось.
— Пане… Господарь… — пытались женщины и мужчины расспросить чиновника и поговорить с ним, но, кроме этих двух слов, ничего сказать не могли, так как не знали чуждого им языка.
— Что за напасть? — заголосили люди, которые взяли вещи, сложили их в узлы и считали уже своими, а теперь, после приказа чиновника, должны были с ними расстаться.
— Фальшь! Обман! — послышались крики кредиторов, зарившихся вовсе не на вещи, которые стоили гораздо меньше, чем причиталось взявшим их людям. Котик беспомощно опустил руки, когда понял, что произошло, и подошел к Шмулику, которого он искал в последние дни, надеясь, что тот заменит его здесь и выступит за его интересы, как случалось и при других банкротствах. Но Шмулика он нигде найти не мог, и ему казалось, что тот избегает встречи с ним и не хочет на сей раз выполнять его поручений.
— Горе мое горькое! — плаксивым голосом, по-бабьи запричитал Котик при виде Шмулика. — Где ты прятался? Разве ты мало у меня зарабатывал? Или кто-нибудь тебе дал больше? Разбойник! Злодей! Что ж ты мне не сказал? Черт бы твоего батьку взял!..
— Что творится на белом свете! — сетовали старики и слабосильные.
— Сгинуть бы такому свету!..
— Расходись! — приказал будочник по знаку чиновника, который кивнул в сторону двери.
— Разойдись, говорят! — крикнул будочник громче, видя, что люди замешкались, переминаются с ноги на ногу и не спешат покинуть дом.
В конце концов пришлось покориться. Первыми двинулись те, кто чужого языка не понимал и вообще дрожал перед всяким мундиром; за ними последовали другие, вроде Цали: он боялся меньше, но для него, как и для остальных, приказ был приказом и подлежал исполнению.
— Мы еще посмотрим! — пригрозил он, уходя, стоя на пороге. — Земля не бессудная, и не я один блюду свои интересы. Мы сделаем все, чтобы раскрыть обман!
— Ладно, хватит, хватит! — проговорил будочник, указывая Цале на дверь. И Цаля был вынужден уйти с пустыми руками, как и все остальные, кто покидал дом, едва сдерживая проклятья и ругательства.