Сроли стал искать в кровати и среди оставшихся в комнате вещей какую-нибудь простыню, чтобы накрыть Михла, но нигде ничего не нашел. Жена тоже перерыла весь убогий скарб свой, но простыни не нашла, потому что в этом и так небогатом доме в последнее время — после всего, что произошло с Михлом, — по причине крайней нужды было продано и заложено все до последней тряпки.
Пришлось обойтись без простыни, вместо нее взяли какое-то одеяло, которое оказалось слишком коротким, чтобы прикрыть все тело, так что либо голова, либо ноги оставались снаружи.
Потом Сроли попросил у вдовы ее субботние подсвечники, однако вместо них в доме использовались глиняные плошки. Она дала их ему, но свечей не было, так что пришлось довольствоваться трехлинейной лампочкой, при бледном свете которой семья проводила вечера, а Михл — до того, как заболел, — писал свою книгу.
Лампу поставили в изголовье, и от этого в комнате стало совсем сумрачно, так как скудного света хватало лишь на то, чтобы освещать голову покойника.
Наступила ночь. Сроли не пустил в комнату, где лежал умерший Михл, его жену и детей и остался в первые минуты только с Лузи и Аврамом. Затем он дал знак Авраму, чтобы он с Лузи шел домой, потому как тут им делать нечего, а сам остался дежурить, как полагается.
Лузи и Аврам ушли. По дороге они молчали, и Аврам в этом молчании чувствовал продолжение разговора, который Лузи вел с ним в тот вечер. А главное — безмолвное объяснение решения Лузи, которое его ошеломило.
Став свидетелем смерти Михла и наблюдая убогую обстановку его дома, его жену и детей, оставшихся в лачуге, по сути дела, на попечение равнодушных соседей, без призора, без поддержки, обреченных на обивание чужих порогов, — видя все это и понимая, что история Михла от начала и до конца послужила, возможно, последней причиной столкновения Лузи не только с городом, но и с самим собой, — он, Аврам, такой цельный и без единой трещинки, даже он, глядя на все это, теперь застыл в недоумении.
Всю дорогу от дома Михла до дома Лузи Аврам шел, понурив голову, а потом и дома с Лузи ни словом не обменялся. А когда лег спать и начал обдумывать все, что сегодня слыхал и чему стал свидетелем, Аврам, как это ни удивительно, уже не обвинял Лузи ни в чем и не находил его решение неоправданным.
А Сроли, оставшийся у Михла в комнате, где свет лампочки не только не доставал до потолка, но и самого покойника едва касался, — Сроли, который не был набожным, не делал того, что обычно делают в таких случаях: не склонялся над священными фолиантами и не читал псалмов… Некоторое время он сидел на стуле неподвижно, потом, когда это надоело, принялся — насколько это было возможно в маленькой комнате — шагать из угла в угол, стараясь таким образом скоротать долгую зимнюю ночь. А когда и это наскучило, он снова сел и незаметно для себя самого, от усталости и от тоскливого безмолвия закрыл глаза и задремал.
Ему приснился сон, будто Лузи — хозяин какого-то большого сада, закрытого, запертого, обнесенного со всех сторон забором, а Михл работает там сторожем. Забор, однако, был не обыкновенный, а высокий, как в тюрьме, — такой высокий, что человеку через него не перелезть, и нигде нет ни щели, ни лазейки, через которую можно было бы пробраться или хотя бы заглянуть и посмотреть, что там внутри… Но тут оказывается, что Лузи вовсе не хозяин этого запертого имущества, а сам в нем заперт… Это очень огорчает Сроли, но он не может проникнуть за забор и хоть чем-нибудь помочь Лузи… И вдруг он видит, что доски начинают ломаться, трещать, скрипеть, а столбы, врытые глубоко в землю, вылезают из ям и тащат за собою целые полотнища забора, к ним прикрепленные… А после того как забор завалился, в саду показался Михл с радостной улыбкой на лице, как если бы это он сам помог разворотить забор. А даже если Михл тут ни при чем, то он все равно очень доволен, что так случилось. Однако потом улыбка с лица Михла исчезла, ее сменило выражение грусти, усталости, как бывает у человека, который после тяжкой, утомительной работы чувствует себя надломленным… Сроли спешит к Михлу, чтобы выразить свое великое сочувствие и благодарность за его освободительную работу, которая, оказывается, проделана действительно им… Однако уже поздно… Лицо Михла искажает гримаса, хоть и не сопровождаемая стонами и криками, но идущая от едва сдерживаемой боли, которой человек не может вынести и от которой скоро кончится.