Он готов был поклясться, что в ответ на холодные, болезненные слезы, навернувшиеся в тот момент на его глаза, в глазах Гителе появились такие же слезы. Готов он также поклясться, что, глядя на жену, лежащую неподвижно, он заметил, что и она понимает, насколько тяжело его положение, а поэтому неизвестно, кто кого переживет после нынешнего праздника, о котором он, Мойше, знает, а она, вероятно, нет. Во всяком случае, он хорошо сделал, что пришел ее поздравить, а точнее — попрощаться, так как потом, возможно, будет поздно.
Мойше Машбер вышел из комнаты окончательно сломленный. Потом он долго лежал в кровати, приходя в себя, и думал о встрече с Гителе. Отдышавшись после трудного перехода из комнаты жены в гостиную, он начал размышлять о Пуриме, и перед ним, словно из тумана, стали выплывать картины и сцены, связанные с этим праздником, в котором он не может принять другого участия, кроме как лежа в постели и думая о нем.
Мойше представил, как по городу носятся девушки и парни, посыльные с подарками, печеньем и сластями, разложенными в накрытых салфетками блюдечках — для бедняков или на подносах — для богатых. Посыльные, не переводя дыхания, бегают, а в голове у них вертятся веселые мысли о заработках, которые им сулит сегодняшний день.
Мойше Машбер мысленно переносился на базар, к открытым палаткам, где круглый год торговали пряниками, а сейчас возле них толпятся покупатели, которые приобретают специальные сласти для Пурима: подушечки, хлебцы, пирожки, мак в меду, а также фигурки для детей — скрипочки, уточки, птички, сделанные из крахмала с сахаром. По улицам расхаживали не только нищие и побирушки, но также старосты и старостихи: они были одеты по-праздничному и собирали пожертвования в пользу бедствующих, которым совестно срамиться и нищенствовать самим.
Мойше Машбер лежал на кровати, и ему казалось, что двери кухни, расположенной довольно далеко от гостиной, поминутно раскрываются и в дом входят либо нищие, от которых можно отделаться тут же на пороге, подав им грош, либо старосты и старостихи, исполняющие свою благородную миссию. Последних приглашают в комнату, и там они торгуются с хозяевами, стараясь получить пожертвование покрупнее — и за то, что красно говорят, и за то, что прилично одеты. Иной раз старосты даже называют имя того, в чью пользу они собирают деньги и ради кого стараются «кое-что сделать»…
Мойше Машберу казалось, что в дом поминутно входят посыльные, которые приносят праздничные подарки, присланные от родственников и знакомых; что Юдис принимает подарки, благодарит посыльных за труды и просит передать сердечные приветы тем, кто почтил их семью своим вниманием. У Юдис в тот день было много работы, как и у всех женщин. Она старалась, чтобы праздник прошел с соблюдением всех обычаев и обрядов: пусть у отца сложится впечатление, будто все идет так, как прежде, как у всех, как у людей. Выполнить такую задачу было, конечно, нелегко, имея в доме двух больных — отца и мать. И все же Юдис делала вид, что ей ничуть не трудно, что главное для нее — это сам праздник, потому что здоровье отца опасений не внушает и все идет, слава Богу, хорошо.
Юдис даже приготовила праздничную трапезу, за которой обычно проводили время до полуночи, а порой засиживались и за полночь. Но сегодня, поскольку отец чувствует себя неважно, она решила справлять трапезу не в столовой, как обычно, ведь туда трудно будет перевести отца и заставить его сидеть за столом, а в гостиной, где стол можно поставить таким образом, что место отца окажется во главе. Желая поднять Мойше настроение, Юдис пригласила Лузи, попросив его пожаловать, если можно, к началу вечерней трапезы, но если у него самого состоится трапеза, то пусть приходит позже — тогда, когда ему удобнее.
Большой обеденный стол внесли в гостиную. Мойше Машбер сделал над собою большое усилие и старался держаться наравне со всеми, обманывая отчасти самого себя, а отчасти — детей, потому что не хотел омрачать им праздник. Однако все домочадцы, начиная с Юдис, которая далеко от отца не отходила, и кончая самым младшим внуком, видели, что лицо Мойше теперь было обращено не к ним, а вверх, к потолку, как он привык это делать все последнее время, лежа в кровати.