Все окна дома широко раскрыты, перед окнами столовой, невдалеке от черного хода, дремлет колодец, который похож на большой ящик.
На кухне, как обычно в это время дня, очень тихо: не слышно даже ссор прислуги.
Не видно детей, да и взрослые куда-то разбрелись. Только жена, Гителе, изнывая от жары и безделья, слонялась по столовой, то и дело принимаясь за какое-нибудь никому не нужное дело.
Мойше появился на пороге, повесил в коридоре на вешалку пальто, поставил в угол зонтик. Гителе, взглянув на него, сразу встревожилась. Мойше был весь красный от жары, только верхняя часть лба — белая. Все лицо влажно блестело от пота. Гителе встревожило его появление — обычно в это время он всегда был в городе, у себя в конторе. Она поняла, что у мужа что-то произошло, и спросила:
— Почему сегодня так рано? Почему ты вернулся домой?
— Ничего особенного. Нужно было.
— А куда ты ушел сегодня так рано из дому, не помолившись и не позавтракав?
— Я был на кладбище.
— Почему вдруг?
Гителе поняла, что у мужа какие-то дела, о которых он не хочет рассказывать, но Мойше решил ничего не скрывать, улыбнулся и сказал:
— Я сегодня купил себе там место. Если хочешь знать, я расскажу тебе все: я уже и «одежду на дорогу» приобрел.
— Какая одежда? Что за дорога?
Гителе начинала понимать, в чем дело. Но она гнала эту мысль прочь, не хотела ее допускать. Не на шутку перепугавшись, она спросила:
— Что ты говоришь, Мойше, я не могу тебя понять.
— Пойдем, я покажу тебе.
И Мойше вышел из столовой в свою комнату, Гителе шла за ним, ожидая чего-то неприятного. Так они переходили из комнаты в комнату, пока не пришли в спальню. Гителе все время видела только спину мужа, он ни разу не повернулся к ней лицом. И теперь, когда они вошли в спальню, он тоже не смотрел в ее сторону. Мойше открыл ключом один из ящиков комода и, нагнувшись, поискал там что-то; затем он повернулся к Гителе и взглянул ей в глаза. А Гителе не смотрела на мужа, она не могла оторвать глаз от свертка, который был в его руках. Она сразу поняла, что это за материя и для чего она предназначена.
— Не пугайся, Гителе, — сказал Мойше, — это моя «одежда» на случай, если Богу будет угодно через сто двадцать лет… Не пугайся!
А у Гителе подкосились колени, она почувствовала, что ей нехорошо. Она развязала платок, опустилась на кровать. Мойше хотел ее успокоить, сказать что-нибудь ободряющее, но она, словно подкошенная, отстраняла его вместе с материей от себя, как будто была не в силах глядеть не только на сверток, но и на него. Умоляющим голосом она тихо повторяла одну и ту же фразу:
— Убери это с глаз моих, прошу тебя, убери… Она не могла подняться с кровати. А Мойше спрятал сверток и стал ее успокаивать, уговаривая:
— Все это глупости, Гителе, чепуха… Просто мне приснился сон, но ведь весь мир — только сон…
Гителе дала себя утешить. Мойше стоял над ней и говорил, а она глядела на него снизу вверх, и во взгляде ее были и преданность и боль — ведь он заставил ее думать о том, о чем она еще никогда не думала и не хотела думать. Она тихо плакала и кончиком платка все время промокала слезы.
Прошло немало времени до того, как Мойше увидел глаза Гителе уже без слез; лицо ее обрело покойное выражение, и сам он тоже почувствовал себя бодрее. Он с благочестивой нежностью положил ей руку на плечо и сказал:
— Иди же, Гителе, ведь надо приготовиться к вечеру. Я пригласил к ужину людей, пригласи и ты кого хочешь — пусть всем нам будет весело.
Через час в залитой солнцем столовой за большим столом сидела Гителе, а рядом с ней — синагогальный и домашний служка Менахем.
Это рассеянный человек очень маленького роста, говорит он чрезвычайно быстро, невнятно, вечно задыхается, точно куда-то торопится. Голова и шейка в пуху, и кажется, что это тоже от рассеянности и постоянной спешки. Сейчас Менахем выглядит притихшим, словно заморенным, от жары на улице и в доме. Перед ним на столе лист бумаги, в руках у него карандаш. Гителе называет имена тех, кого следует пригласить на сегодняшний вечер, а он, Менахем, записывает. Кроме Гителе и Менахема, в столовой никого нет. Лишь время от времени прибегает из кухни прислуга, спрашивает о чем-то хозяйку и убегает снова.
В столовой жарко. Гителе сидит на стуле в несколько напряженной позе, края ее головного платка заложены за уши — это признак того, что она занята и очень торопится. Иногда она прижимает два пальца к нижней губе, и в тот же момент в ее разомлевшей от жары памяти всплывает еще одно забытое имя. Тогда она с удивлением обращается к Менахему: