— Смотри, ведь Мойше Фейгензона мы тоже забыли… Запиши его, Менахем.
Гителе немного отвлеклась от списка и оставила Менахема одного, а сама поспешила на кухню, отдать исключительной важности указания и распоряжения.
Во дворе в это время около конюшни и сарая то и дело показывался с охапкой дров Михалка, старый сгорбленный дворник. Всегда заспанный, с водянистыми старческими глазами, он разговаривал сам с собой; так он делал обычно перед праздниками, когда дел много, а работать не хочется.
Следом за Михалкой из сарая вышла рыжая собачонка, коротконогая, с отвислым животиком, она всегда вела себя тихо. Она никогда не покидала Михалку, вот и сейчас, низко опустив голову к земле, собачонка ходила за ним, чуть ли не волоча по земле живот, — из сарая до кухни и обратно от кухни до сарая.
А на кухне работа была в полном разгаре: по всему дому и двору разносились торопливые удары секача о доску, медного пестика в ступке, и все это заглушалось пронзительными голосами поварих, которые старались перекричать друг друга. Печь на кухне уже топилась, в нее прислуга подбрасывала дрова. Кухарка кричала Михалке:
— Ты совсем оглох, что ли? Ведь нет ни капли воды. Неси скорее!
Гителе от усталости и жары обмахивалась платком, вытирала пот с верхней губы.
У Менахема вид был полусонный, он подносил ко рту карандаш и изредка слюнявил его, но ничего уже не писал, потому что имена всех приглашенных уже были внесены в список.
Менахем наконец поднялся и, держа список в руке, направился к двери. Гителе пошла проводить его. Стоя на пороге, она продолжала думать — а не остался ли кто забытым…
— А? Как ты полагаешь, Менахем? Кажется, никого не забыли? Всех записали? Подумай!
— Всех, всех.
— Так не задерживайся, иди скорее и всех приглашай. Никого не пропусти! Да не забудь также купить свечей… И для подсвечников, и для канделябров!
— Хорошо, хорошо, Гителе.
4
В тот вечер столовая и все комнаты в доме Мойше были празднично убраны и залиты светом. В столовой — от стены к стене — стоял широкий стол, накрытый белой скатертью. Этот стол был предназначен для самых именитых гостей, и в соседних комнатах тоже были накрыты столы, но для менее почетных гостей.
С потолка в столовой спускалась лампа, в простенках, между окнами, висели канделябры, в которых горели свечи.
Обслуживали гостей несколько человек, и среди них Менахем со своей грязноватой бородкой буро-медного цвета, с по-детски рассеянными, как будто ничего не видящими глазами. Он и сегодня был таким же небрежным, как всегда, — в расстегнутом кафтане, в сдвинутой набок шапке. Гителе оделась, как и полагается в большой, торжественный праздник: на ней было черное шелковое платье, отороченное стеклярусом, с буфами на рукавах и сборками на груди; на плечах большая вышитая шаль. В ушах ее были продолговатые двухъярусные бриллиантовые серьги, на руках золотые перстни, на шее — золотой медальон в виде сердечка. И все же сегодня Гителе выглядела не так, как во время веселых праздников, — на голове у нее был не парик, а белый шелковый платок.
Она стоит у стола, принимает из рук Менахема тарелки и через головы сидящих ставит их на стол. Каждый раз, когда руки ее освобождаются, она закладывает края платка за уши и туже затягивает узел у подбородка.
Она то и дело наклоняется над столом, одно отодвигает, другое придвигает, смотрит кому что подать, чтобы никто не был обделен, чтобы все были довольны. Помогают Гителе обе дочери; старшая Юдис очень общительная, подвижная; лицом похожа на мать, а характером и манерами — на отца. Она, как и Мойше, чувствует себя легко и непринужденно в любом обществе и, подобно отцу, постоянно щурит глаза.
Младшая дочь Нехамка ростом в отца, застенчивая, замкнутая, она всегда старается держаться возле матери и неловко чувствует себя при посторонних. Каждый раз, когда кто-нибудь обращается к ней с каким-либо вопросом, она теряется, краснеет и не знает, куда девать руки и спрятать глаза.
Сам Мойше, одетый по-субботнему, подпоясанный, — во главе стола.
Он часто встает со своего места, наливает вино — то одному, то другому, и все, к кому он может дотянуться, окружены его гостеприимным вниманием и не нуждаются в том, чтобы их обслуживал еще кто-нибудь.
Другие столы, где сидят менее почетные гости, обслуживают не столь почетные люди — прислуга, бедные родственники, внуки Мойше; крайние столы занимают бедняки и нищие. Они не отводят глаз от стола, смотрят главным образом на то, что подают; они тянутся руками к горам хлеба и булкам, лежащим на тарелках и прямо на столах. Уничтожив одно блюдо, они с нетерпением ждут следующего, глядят по сторонам хмуро, неприветливо, говорят мало, не обращаются ни к знакомым, ни к тем, кто им подает. А слуги с пренебрежением и насмешкой наблюдают за тем, как они торопятся насытить свои бездонные желудки. Беднякам подают кое-как, отворачиваются, чтобы не видеть их прожорливость и жадность.